Д. Быков― А он считал, что для Солженицына цензура была благодетельной?
А. Жолковский― Нет, Солженицына он рассматривал, если я не ошибаюсь, боюсь соврать, по-моему, так: вот Солженицын сначала написал как-то подцензурно, хотя это и не получилось напечатать, «В круге первом», а потом на свободе на Западе переписал как хотел — и стало, по мнению Лосева, хуже, ибо менее напряжённо. Лосев очень любил Солженицына и внимательно изучал все «Узлы». И я помню, был какой-то случай, я какую-то ему писал статью в его сборник, и он мне подсказал мысль: «Хорошо бы вам процитировать Солженицына, такое-то место», — где действует такая декадентская героиня Ольда.
Д. Быков― Да.
А. Жолковский― И я действительно отыскал это место, но абсолютно обнаружил, что я не могу это читать, и сказал: «Лёша, нельзя ли как-то прямо мне… Я вам выражу благодарность, если вы прямо всю эту ссылку прямо мне туда впишете, в статью в ваш сборник». И он вообще был такой человек необычайно неконфронтационный, тонкий такой весь, он умел сказать…
Д. Быков― Деликатный он был очень.
А. Жолковский― Деликатный. Он вписал мне этот абзац про Ольду. Он вообще был такой. Он умел сказать «нет», мог поправить тебя и всё-таки такое…
Д. Быков― Но он умел быть…
А. Жолковский― Но с необычайной деликатностью! Ну, вы знаете, я про Ахматову что-то такое писал вызывающее, да?
Д. Быков― Да.
А. Жолковский― И он мне в какой-то момент сказал: «Алик, я её знал. Старуха была гений! Вы там что хотите говорите, а старуха была гений».
Д. Быков― Да, нельзя не согласиться. А вот поэт всё-таки? Вроде бы ориентированный на классическую традицию, при этом со школой абсурда довольно хорошо…
А. Жолковский― Ну да, он из абсурдной семьи, так сказать, да. И из тени обэриутов вырастает, да.
Д. Быков― Кстати, многие не помнят, что Владимир Лифшиц — это автор песни «Пять минут, пять минут». Ну, помните, да? Из «Карнавальной ночи».
А. Жолковский― Я не знал, что это его отец.
Д. Быков― Да, это отец его. И он же автор…
А. Жолковский― «Но бывает, что минута всё меняет очень круто». Замечательно!
Д. Быков― Ну конечно, это он, Владимир Лифшиц.
А. Жолковский― Нельзя забыть, да.
Д. Быков― И кстати говоря, знаменитое вот это стихотворение — солдаты, якобы найденные на поле боя, которые ввели Астафьева в заблуждение…
А. Жолковский― Да-да, это мистификация.
Д. Быков― Замечательная мистификация.
А. Жолковский― Которую Лосев потом раскрыл в своих статьях.
Д. Быков― Раскрыл.
Нас оставалось пятеро
В промозглом блиндаже.
Командованье спятило
И драпало уже.
То есть он прошёл хорошую школу нонконформистской лирики — и при этом всё-таки это традиционная внятная поэзия. Что вы можете о нём сказать как поэте? Вас это зажигает? Или…
А. Жолковский― Я думаю, что он был другом, исследователем и публикатором статей о Бродском, был как бы и его близким другом и коллегой. И совершенно никак не перерывал тяжёлое вот это соперничество с великим собратом, и как-то спокойно находился в его тени, уверенный в том, что то, что он делает, имеет своё место, своё право и так далее. Помню, когда было вручение Нобелевской премии, он прислал мне открытку с фотографией: «Группа бродскистов в Стокгольме».
Д. Быков― Ну, он, понимаете…
А. Жолковский― Вот он делал своё. Бродский — всё-таки шумный поэт, громкий, с фигурой…
Д. Быков― С автором ярким.
А. Жолковский― …с яркой поэтической фигурой, с длинными строками, с запоминающимся стилем, который копируют десятки, копировали… Не знаю, продолжают ли копировать?
Д. Быков― Продолжают.
А. Жолковский― А Лосев — так сказать, камерный, такой негромкий голос Баратынского рядом с Пушкиным как бы. Вот такое у него место.
Д. Быков― Но при этом он мог…
А. Жолковский― И он как бы поздно начал печататься. И как бы его стали подталкивать. Он пишет об этом в предисловии к первым книжкам: «Друзья сказали, что вот пора…» Он был такой очень выдержанный.
Д. Быков― Но при этом он мог, если надо, сказать и Бродскому весьма жёстко. Помните: