А. Жолковский― Вот здесь и эротическая тема тоже присутствует.
Д. Быков― Да.
А. Жолковский― Лосев берёт вот это от Пушкина, это от традиции поэтической и так далее, скрещивает. А Соловьёв, между прочим, первый, кто поднял вопрос… Первый! Потом исследователи устремились в это отверстие. Первый заметил, что у Пушкина двойственное отношение к Анне Петровне Керн: с одной стороны, «я помню чудное мгновенье», а с другой — «вавилонская блудница, с которой я с божьей помощью…». Так что Лосев-филолог и Лосев-поэт, и Лосев-традиционалист, и Лосев-интертекстуалист и пародист — всё это гармонично укладывается в довольно недлинное стихотворение, которое сверкает во все стороны.
Д. Быков― Вы очень восхищались его 72 словами. 72, по-моему, да? Это жанр такой.
А. Жолковский― Есть такой жанр «72 слова», который культивировался журналом…
Д. Быков― Esquire.
А. Жолковский― Esquire. Под руководством тогда редактора Бахтина.
Д. Быков― Ну, не того, естественно.
А. Жолковский― Не того. Да, не того. И Лосев в какой-то момент мне сообщил, что Бахтин отверг вот это стихотворение, который присылал. Впрочем, я его отдал в «Знамя» — и его там печатают, и напечатано, и всякий может его там найти. А это стихотворение называется… Опять-таки это его ироническая муза, так сказать, и профессорская опять. Может быть, у него пристрастие…
Д. Быков― К профессорской поэзии в литературе.
А. Жолковский― К профессорской, да.
Д. Быков― А вы можете его вспомнить?
А. Жолковский― Естественно, вспомнить. Оно построено совершенно так, что надо бы вспомнить.
Д. Быков― Что оно запоминается.
А. Жолковский― Да. Ну, сейчас я попробую. А если буду ошибаться, вы поправьте меня. Называется «Своими словами». И сейчас слушатели, которые не знают, что своими словами, я думаю, быстро узнают, что пересказывается своими словами.
«Ф. П., владелец вислых щёчек, поставил сына, блин, на счётчик! Вся эта хрень произошла там из-за бабы, не бабла. A. C. был полный отморозок, немало ругани и розог он сызмалетства получил. Сработал план дегенерата: он разом и подставил брата, и батю на фиг замочил. Всё, повторяю, из-за суки. Тут у другого брата глюки пошли, а третий брат штаны махнул на хиповый подрясник и в монастырь ушёл под праздник. Ну, вы даёте, братаны!»
И оказывается, что это не только стишок, но это ещё ровно 72 слова, этот жанр.
Д. Быков― А в чём пуанта, так сказать?
А. Жолковский― Пуанта? Пуанта в том, как один из высоких сюжетов русской литературы уложен в такой блатной молодёжный язык, ровно в такой размер и весь сведён к каким-то вульгарным элементам.
Д. Быков― Просят меня прочесть любимое стихотворение Лосева. Ну, самое любимое я прочесть по разным причинам не могу, потому что оно совершенно нецензурное. Но вы его, конечно…
А. Жолковский― То есть благодетельность цензуры здесь уступает её неблагодетельности?
Д. Быков― Благодетельность цензуры лишний раз налицо, да. Это гениальное стихотворение:
Ночью воздух сырой и плотный
Налегает на дверь и окно.
Не ходи туда. Там темно.
Там живёт — страшно сказать кто — болотный.
Поэтому я прочту всё-таки другое. Конечно, я прочту «Натюрморт», знаменитое стихотворение в рамке. Помните, да?
«Характерная особенность натюрмортов петербургской школы состоит в том, что все они остались неоконченными».
«Лучок нарезан колесом. Огурчик морщится солёный. Горбушка горбится. На всем грубоватый свет зелёный. Мало свету из окна, вот и лепишь ты… удила, цвет бутылки, цвет сукна армейского мундира. Ну, не ехать же на юг. Это сколько денег. Ни художеств, ни наук, мы не академик. Пусть Иванов и Щедрин пишут миртовые рощи. Мы сегодня нашустрим чего-нибудь попроще. Васька, где ты там жива! Сбегай в лавочку, Васёна, натюрморт рубля на два в долг забрать до пенсиона. От Невы неверен свет. Свечка, отсветы печурки. Это, почитай, что нет. Нет света в Петербурге. Не отпить ли чутку лишь нам из натюрморта… Что ты, Васька, там скулишь, чухонская морда. Зелень, темень. Никак ночь опять накатила. Остаётся неоконч ещё одна картина. Графин, графлённый угольком, гранёной рюмочки коснулся, знать, художник под хмельком заснул, не проснулся».