Вот это изумительный пример интонации, совершенно такой непатетической, а и жалкой, и трогательной. Я ещё безумно люблю «Графлёную балладу», но я её, к сожалению, наизусть не вспомню.
А. Жолковский― Это такой натюрморт в стиле тогда тоже знаменитого Оскара Рабина.
Д. Быков― Да, пожалуй. И конечно, он выдумал эту цитату про неоконченность, но она такая трогательная! У него, кстати, в доме, как вы помните, этот натюрморт в рамке висел над столом, типа как картинка. А как по-вашему, в какой степени Лосев оставил в русской поэзии след? Есть ли у него имитаторы, подражатели, продолжатели, как у Бродского — бродскисты?
А. Жолковский― Не знаю достаточно, но, может быть, и мало продолжателей. Не знаю, сколько их. Думаю, что место и стиль им очерчены очень чётко, и поэтому они останутся в этом своём, а мы не можем судить, насколько скромном или многообещающем, так сказать, формате. Мы сейчас не знаем. Нам не надо пока что предугадать, я боюсь.
Д. Быков― Когда я спрашивал его, что такое питерский характер в его понимании, он с присущим ему сарказмом отмечал: «Ну, в моём случае это скромность, деликатность, одарённость, открытость миру, открытость Западу». А что бы вы сказали вот о школе этой питерской поэзии: Уфлянд, Ерёмин, старший Кулле и так далее?
А. Жолковский― Я ведь в последнее время как-то оказался питерским литератором, меня больше всего печатают в Петербурге.
Д. Быков― Ну, в «Звезде», конечно.
А. Жолковский― В «Звезде» и некоторых других конференционных материалах и так далее. По инициативе Лёши Лосева, когда мы давным-давно куковали, невыездные в Россию, в Америке… Он всегда старался приглашать своих друзей по питерской богеме, так сказать, и потом пересылать их ко мне на калифорнийский берег. Вот так я познакомился с Ерёминым, например. Кстати, к Ерёмину у меня особый интерес, потому что он очень инфинитивный поэт, у него…
Д. Быков― Подождите.
А. Жолковский― Михаил Ерёмин.
Д. Быков― Я помню, да. А у вас выходит всё-таки антология инфинитивной поэзии?
А. Жолковский― У вас так это звучит, как будто кто-то мне мешает её издать, цензура давит.
Д. Быков― Ну, на протяжении десяти лет вы её анонсировали.
А. Жолковский― Ничего подобного! Это я сам всё тяну, медлю, недоделываю. Вот уже более или менее доделал, сейчас редактируется. И в принципе, если всё пойдёт гладко и так далее, она должна бы выйти, может быть, к концу года.
Д. Быков― То есть к Non/fictio№?
А. Жолковский― Должна бы поспеть. Ну, будем держать пальцы скрещёнными.
Д. Быков― А можно ли определить, что такое инфинитивная поэзия для людей, которые не знают?
А. Жолковский― Это очень просто. Это если всё стихотворение по возможности написано так, как «Быть или не быть?», и в каждой строчке будет либо «быть», либо «не быть».
Д. Быков― «Грешить бесстыдно, беспробудно».
А. Жолковский― Да, «Грешить бесстыдно, непробудно».
Д. Быков― «Устроиться на автобазу…»
А. Жолковский― Или на языке Гандлевского — «Устроиться на автобазу…». На языке Бродского — «Родиться бы сто лет назад». Вот тут появляется «бы» у Бродского. Это немножечко шаг в сторону от чистой инфинитивности. Никаких сомнений в том, что это чистый, абсолютный инфинитив, неопределённое наклонение. И действительно эти отклонения есть и в других стихах. И я их тоже причисляю к инфинитивной поэзии, когда говорится: «Хотелось бы делать то-то», — и так далее. Когда это подчинённые инфинитивы, это тоже инфинитивная поэзия. «Какое низкое коварство — полуживого забавлять», — и дальше пойдёт длинная серия инфинитивов, хотя началось не с них, а с «Какое низкое коварство» и так далее.
Д. Быков― Алик, а можете вы сказать, в какой момент и почему вас инфинитивы взволновали?
А. Жолковский― Это произошло абсолютно чётко типичным образом. Я никогда не подозревал и, грубо говоря, никто не подозревал, что есть такая инфинитивная поэзия. И потом в какой-то момент я ознакомился с некоторым запозданием, году в девяносто девятом, со стихотворением Гандлевского «Устроиться на автобазу…», которому было уже почти 15 лет, оно 85-го года. И был просто потрясён тем, как здорово написано! И стал как-то вокруг него читать, изучать — и оказалось, что уже два человека из наших наиболее блестящих интертекстуалистов (один — Михаил Безродный, другой — Олег Лекманов) уже нашли два источника: одно — «Грешить бесстыдно, непробудно», а другое — «Родиться бы сто лет назад» Бродского, написанное ещё на десяток с лишним лет раньше. Вот подтексты есть.