Д. Быков― Фильмы снимают.
А. Жолковский― Ну вот. Значит…
Д. Быков― Вы, кстати, обратили внимание, что вот раньше был такой устойчивый инвариант мёртвого ребёнка, мертворождённого, а сейчас — потерянного ребёнка. Это в «Юрьевом дне» у Арабова и Серебренникова. Это сейчас в «Нелюбви».
А. Жолковский― Я не обратил внимания, но верю, что может быть такой поворот.
Д. Быков― Это интересная штука — потерянное будущее такое, как бы невидное. Вот замечательный вопрос от Инги: «Влюбляясь, вы умнели или глупели?» «Не помню!»?
А. Жолковский― Нет, какие-то свои сочинения и научные прорывы я мысленно как-то посвящал вот женщине, которой в этот момент был заинтересован, да.
Д. Быков― То есть это вас стимулировало.
А. Жолковский― Ну, в какой-то мере — да. «При догорающем огарке свечи…», — как говорил Остап Бендер.
Д. Быков― Вопрос тоже совершенно неизбежный, но он связан с Аксёновым. Я его расширю. Эмиграция всегда портит автора? Ну, он отрывается от корней, от среды, да?
А. Жолковский― Я думаю, это какая-то схема. Кого-то портит, кого-то не портит. Испортила ли Герцена эмиграция?
Д. Быков― Как вам сказать? Она заставила его сменить жанр.
А. Жолковский― Но своё лучшее произведение он написал в эмиграции.
Д. Быков― Да. Но это не художественная проза, это другое дело.
А. Жолковский― Ну и что? Он расширил, создал новый жанр, вообще сделал открытие художественное. Ведь Бабель считал, что «Былое и думы» лучше, чем «Война и мир».
Д. Быков― Ну, у Бабеля были вообще оригинальные воззрения. Ну, не хуже во всяком случае, в своём роде не хуже абсолютно. Нет ли у вас тоски по поводу того, что Россия во всём мире ассоциируется с «Войной и миром», с Достоевским, с Чеховым, а культура XX века как будто вообще прошла мимо?
А. Жолковский― Нет, есть и то, что Россия создала, вот советская Россия 20-х годов или 10–20-х создала авангард. Или там можно добавить Дягилева. В общем, был такой взлёт, который отметил русскую культуру за границей. Это слишком просто сказать — только «Война и мир» или только Чехов.
Д. Быков― И уж я не могу вас не спросить: как вам кажется, Русская революция пошла на благо русской культуре? Это больной для меня вопрос. Я знаю, как напряглись сейчас многие наши постоянные слушатели.
А. Жолковский― Но ведь это же вы просите меня на каких-то непонятных весах оценить, сколько деятелей культуры было убито или выведено из жизни и культуры, а сколько других в это время зато, может быть, пришло в эту культуру. И как их оценивать?
Д. Быков― Нет, если брать этот фактор, то — конечно да.
А. Жолковский― В общем, революция — это неудача страны. Не справились…
Д. Быков― Неудача?
А. Жолковский― Всякая революция есть неудача нормального процесса эволюционного. И приходится прибегнуть к драке — ну, что уже признание того, что произошла неудача. Ну а дальше эта драка может одновременно и оживить какие-то силы, что-то пассионарное занимает важные посты — и что-то достигается этим. Но я совершенно неспособен такие глобальные высказывания делать.
Д. Быков― Ну, слушайте, мы говорим в год 100-летия известного события. Совсем уж в Башню из слоновой кости мы не можем уйти. Вот ещё…
А. Жолковский― Да-да-да. Я помню, как говорил Борис Гройс мне как-то раз: «А что если я во время вашего карнавала хочу посидеть у себя в Башне из слоновой кости, книжку почитать? Нельзя ли, чтобы вы со своим Бахтиным и карнавалом отстали от меня?»
Д. Быков― Да, совершенно верно. «Почему я, такой нежный, должен на всё это смотреть?»
А. Жолковский― Нужно это слушать…
Д. Быков― Как Бальмонт говорил в аналогичной ситуации.
А. Жолковский― Да.
Д. Быков― Мне очень нравится, что такие полярные идут мнения. Одни говорят: «Всегда зовите гостя». Другие: «Никогда не зовите гостя».
А. Жолковский― Вот этого гостя? Или какого-нибудь?
Д. Быков― Нет, нет, вообще. Одни говорят: «Надо быть всегда одному». Другие: «Надо звать всегда гостей». Нет, это исключительно такое отклонение от формата, и только потому, что мы Лосева чтим.
А. Жолковский― Мне важно узнать, что дело не в этом, а в ситуации…