Д. Быков― А в ситуации типологической, да. Но вот тут ещё вопрос…
А. Жолковский― Валгаллы белое вино пейте сами, будучи оди́ном… о́дином.
Д. Быков― Да это понятно! Кто бы спорил? Вопрос, который тоже совершенно невозможно проигнорировать: «Мне кажется, Эйзенштейну как художнику мешало слишком большое понимание того, что он делает. Мешает ли оно вам?» Ну, вы поставлены в хороший ряд, так сказать, как художник.
А. Жолковский― Хороший ряд. Я, конечно, совершенно не претендую на то, что я такой ужасно гениальный, такой ужасно умный, что сам всё понимаю…
Д. Быков― Ну, просто вы…
А. Жолковский― Этого совершенно нет. Что касается Эйзенштейна, то, я думаю, это было очень гармоничное и потрясающее сочетание творческой способности и аналитической. Он для меня один из классиков искусствознания и теории искусства. И то, что он описал, в каких терминах… термины, в которых надо анализировать структуру, и продемонстрировал в уроках студентам ВГИКа — это замечательное достижение. И не думаю, что ему это мешало делать кадры «Ивана Грозного».
Д. Быков― Чем вы объясняете устойчивую популярность «Двенадцати стульев»?» И вот вас спрашивают заодно: «Что вы думаете о новейшей теории, что их написал Булгаков?»
А. Жолковский― Я не думаю, что их написал Булгаков. И об этой теории…
Д. Быков― Говорить не стоит.
А. Жолковский― Может быть, не стоит. Но здесь сказывается какое желание? Иметь всегда одного кумира. Были кумиры Ильф и Петров — появился Булгаков.
Д. Быков― Который написал всё.
А. Жолковский― Был такой замечательный анекдот в жанре… К директору цирка приезжает человек, предлагающий номер. И вот он предлагает в частности такой номер, что обезьяна поёт, а крокодил аккомпанирует на рояле. Обезьяна стоит у рояля и поёт. И директор говорит: «Номер мы берём, но всё-таки откройте мне секрет. Как это делается?» — «А секрет очень простой, — говорит. — Обезьяна — это так. Пел и играл один крокодил».
Д. Быков― Ха-ха-ха!
А. Жолковский― Вот это желание, чтобы один кто-то всё пел и играл — Булгаков и за Ильфа, и ещё за Петрова…
Д. Быков― Идиотизм прелестный!
А. Жолковский― Так вот. А что касается долгожительства этих романов… Никак не в укор «Мастеру и Маргарите»! Я думаю, что это… Ну, классиком, специалистом по этому вопросу является мой покойный друг и соавтор Юра Щеглов. Его комментарий надо читать и изучать. И предисловие, и комментарий, и всё. Я думаю, что мастерски потрясающе написана книга, где есть про всё. Вот этот сюжет этого путешествия, погони за сокровищами и так далее…
Д. Быков― То есть цитаты на все случаи жизни.
А. Жолковский― В него вложены все повороты. В нём не меньше готовых цитат, чем в Библии, современных, так сказать. И каждый раз натыкаешься в своей жизни: «А, это уже названо там». Вот эта способность всё уже назвать — я думаю, один из секретов этой книги. Плюс, конечно, потрясающий образ Бендера, который является одновременно трикстером, жуликом, интеллектуалом, альтер эго авторов, артистом…
Д. Быков― Христом, учителем.
А. Жолковский― Да. Является всем. Здорово найденный образ! И в обстановке благодетельности цензуры отрицательный персонаж, которому можно всё сказать, который имеет право всё сказать.
Д. Быков― Множество раз возвращаюсь к книге Олеши «Зависть». Что вы можете сказать о причинах его молчания?
А. Жолковский― Почему он, написав…
Д. Быков― Почему он замолчал, да?
А. Жолковский― Многие молчали как раз в те годы, как раз в тридцатые годы замолчание было характерной…
Д. Быков― Стратегией такой.
А. Жолковский― Ну, просто наступила какая-то совершенно другая… Благодетельность цензуры…
Д. Быков― Была сомнительной.
А. Жолковский― Носила ограниченный характер.
Д. Быков― Помните, Архангельский про Бабеля: «Сперва он глушил нас криком, теперь талантливо молчит».
А. Жолковский― Он известен был как мастер аванса.
Д. Быков― Да, уникальный жанр.
А. Жолковский― Он мог получить аванс, а потом присылал то, что печатать было нельзя.
Д. Быков― Невозможно.
А. Жолковский― Что касается Олеши — ну, наверное, он и лично был к тому же подвержен алкоголизму, и в результате как-то ещё больше себя этим…