Д. Быков― Вы полагаете, он сознательно молчал? Или это просто случай внезапно нахлынувшего творческого бесплодия от страха, от атмосферы?
А. Жолковский― Я думаю, тут комбинация того и другого. Ведь его «Ни дня без строчки» — это замечательный текст.
Д. Быков― Замечательный! В новом жанре.
А. Жолковский― В новом издании это называется «Книга прощания». Немножко больше…
Д. Быков― Раза в полтора.
А. Жолковский― Но это тоже замечательный текст, который я всегда перечитывал. Там у него есть одно замечательное наблюдение, которое я люблю повторять студентам, и оно относится к той теме, которую здесь затрагивали — про то, что будет в следующем веке, как там с гуманитарностью будет и так далее.
Олеша в одном месте пишет: «Что нас не устраивает в Лёвине, толстовском герое романа «Анна Каренина»? Что в нём что-то не так? А вот что в нём не так. Он как бы Толстой, он все достоинства Толстого имеет, кроме одного, за которое мы любим Толстого: он не писатель». Ну, это, строго говоря, неверно — там Лёвин что-то пишет по поводу аграрных дел и так далее. Но он не является прежде всего писателем. И это очень интересное высказывание писателя XX века про писателя XIX века. В XIX веке главным героем был не писатель, а лишний человек или человек, который, наоборот, строит что-то.
Д. Быков― Но мыслит он, как писатель.
А. Жолковский― Да. Но он не является…
Д. Быков― Производителем текстов, о которых идёт дальнейший…
А. Жолковский― Производителем текстов. А потом наступает XX век — и «Улисс», и там что угодно. Это «Портрет художника в юности». И «Зависть» такова. Кавалеров, конечно, писательская личность, и Иван Бабичев тоже. И это фундаментальное отличие XX века от XIX. XIX век — индустриальный, промышленный, аграрный, когда производят вещи.
Д. Быков― А в XX производят впечатления.
А. Жолковский― Образы.
Д. Быков― Да.
А. Жолковский― Нет, производят образы, впечатления, имиджи и так далее.
Д. Быков― Post-industrial.
А. Жолковский― И в XXI — тем более. И вот Олеша — представитель этого нового века. И ему не понятно, зачем же Толстой такого странного героя выдвигает, а не писателя.
Д. Быков― Вот очень важный вопрос Татьяны: «В семидесятые почётно было быть диссидентом. Сегодня это позорно. Чем это объясняется?»
А. Жолковский― А я не знал, что это позорно. Кажется, сколько-то миллионов посмотрели Навального.
Д. Быков― Посмотреть не значит диссидентствовать. Это пассивная форма несогласия…
А. Жолковский― А сколько диссидентов было в те годы…
Д. Быков― Много было.
А. Жолковский― Что значит «много»?
Д. Быков― Алик, даже вы были диссидентом, кабинетный учёный. Понимаете?
А. Жолковский― Сто человек, двести — и всё.
Д. Быков― Нет, значительно больше.
А. Жолковский― Нет, а дальше было репутационное эхо.
Д. Быков― Но согласитесь, что…
А. Жолковский― Было мало. Их было слишком мало.
Д. Быков― Ну, непривычно и неприлично было упиваться: «А мне хорошо! А всё прекрасно! А я не хочу назад в девяностые!» Ну, неприлично было лизать!
А. Жолковский― Секунду!..
Д. Быков― Ну, я говорю сейчас, что неприлично было восхищаться. Лоялизм был неприличен. А сегодня он — добродетель. Чем вы это объясняете? Неужели только опытом девяностых годов, когда далеко не всё было так ужасно?
А. Жолковский― Можно объяснять и так. Но я думаю, что сейчас система-то более сложная. Сейчас вот мы…
Д. Быков― Сложная?!
А. Жолковский― Вот вы работаете на «Эхе Москвы», вы тут говорите что хотите. А другие говорят ещё больше.
Д. Быков― Во-первых, я говорю…
А. Жолковский― Некоторая ограниченная свобода слова существует…
Д. Быков― Я говорю очень форматированно.
А. Жолковский― Системы выражения альтернативных мнений, в общем-то, какие-то есть. И общая система более изобретательна и более свободна. Может быть, недостаточно, но она менее зарегулирована, чем… Кого-то отдают под суд, иногда даже приговаривают только к домашнему аресту, как мы сейчас слышали. А в своё время было не так.