Причина в том, что на ровном фоне всеобщей трусости, конформизма, как говорит Аннинский, текучего и повального подчинения людей своим слабостям и попустительству им, на этом фоне, конечно, любой что-то делающий человек выглядит живым упрёком. И в этом смысле я при всей моей скептичности относительно нынешнего президента России, я понимаю, что и его положение весьма трагично. Только зачем же он всё время усугубляет этот трагизм, оставляя… оставаясь настолько один? Простите за каламбур.
Вот в этом есть трагедия Навального. Я никогда не буду среди тех, кто так бойко мечет в него камни — именно потому, что альтернативы-то нет. И мы не формируем этой альтернативы. Если бы появился сегодня в России человек, который бы взялся не за тему коррупции, например, а за какую-то другую тему… Ну, например, тема тюрьмы. Меня очень много спрашивают, что я имею в виду, говоря, что «тюрьма — главная духовная скрепа». Да страх её! Понимаете, в России самый страшный страх — это тюрьма. Ничего больше так не боятся, потому что там условия нечеловеческие и выйти оттуда невозможно, нет никаких гарантий, что вы выйдете оттуда. Помните, при Андропове продлевали срока, при Сталине добавляли за малейшее подозрение и так далее. То есть тюрьма — это дно, как правильно совершенно пишет Чехов в «Острове Сахалине». Это последний рубеж. Это страшнее смерти. И конечно, это главная духовная скрепа на сегодняшний день.
И конечно, надо как-то взяться за проблему гуманизации российской пенитенциарной системы, потому что, согласитесь, не может общество держаться только на страхе. У Житинского помните фразу: «Нам неведома иная основа этики, кроме только страха», — сказано в «Потерянном доме», простите, в 84-м году. А это только усугубляет ситуацию. Пусть кто-то возьмётся за эту тему. Пусть ещё кто-то возьмётся за тему упадка гуманитарной культуры. Не надо отдавать всю парадигму борьбы только Навальному. Навальный пусть занимается проблемой коррупции — тем, чем он умеет.
И ещё мне очень нравится вот это обсуждение этичности сидящего человека. Всё-таки это было не принято. Понимаете, когда… Ну, пусть он сидит по административному аресту, пусть 30 суток. Пусть он бодро заявляет, что он играет в нарды. Это реферируя, конечно, к Гумилёву, который написал: «У меня всё в порядке, пришлите «Илиаду», я играю в шахматы». Но мы помним, чем это кончилось в случае Гумилёва.
Бравада Навального не должна от нас заслонять горечи его положения. Поэтому все вот эти разговоры о том, что «пришёл опасный тоталитарий»… Знаете, давайте у него сначала появится шанс стать таким тоталитарием, а потом мы будем опасаться. А то вот это «заранее»… Всё плохо. Оставаться как есть — плохо. Денис Драгунский об этом только что написал замечательно. Вот торжествующая апатия. Двигаться — плохо. Не двигаться — плохо. Как есть — плохо. Менять — попадёшь в ужасные девяностые. Так тоже смотреть на вещи нельзя. Ну, я понимаю, конечно, что это общество, лишённое надежды.
«Уместно ли считать поэзию Хармса поэзией буйства, куража, революционного запала, явлением модерна, в то время как прозу, наполненную ужасом и мраком, — характерным актом постмодерна?»
Нет. Конечно нет. Понимаете, Урсус милый, дело в том, что модерн — это же… Я говорю, модерн — это не пряник, это штука довольно безрадостная. Вот я завтра собираюсь читать лекцию об «Улиссе» в фоменковском театре, потому что завтра Bloomsday. И уже сегодня собственно я всех поздравляю с 16 июня — правда, не 1904 года. Но Bloomsday есть Bloomsday. Мы все, которые любим роман, конечно, его празднуем.
И вот «Улисс» — это книга как раз очень трагическая, и книга о том, что трагичнее одиссеи во многих отношениях является повседневное странствие человека, который просто выходит из дому в сравнительно благополучном в это время Дублине (подчёркиваю — сравнительно), где тем не менее видны уже шипы всех будущих конфликтов века.
Я к тому это говорю, что модерн — это не радостное и не такое куражное явление. Модерн занимается в основном трагедиями: трагедией повседневного бытия, человеческого существования, трагедией моральной ответственности, потому что это главная тема модерна. Он разбирается с патологиями, он вытаскивает на свет больные призраки сознания, борется со сном разума. Модерн — это трагедия. Вот постмодерн — это развлекалово, как правило, такое, я бы сказал, праздное, постиндустриальное.
«Книга Валерия Залотухи «Свечка» — правда ли, что это о встрече московского интеллигента с Богом?»
Да нет. Понимаете, книга Залотухи — это как раз такой новый Иов, но в основном это довольно здравая и мучительная рефлексия на темы девяностых годов. Это столкновение не с Богом, это столкновение советского человека с бескрайними возможностями — как в сторону плюса, так и в сторону минуса. Там герой вообще попадает в тюрьму (как вы помните, с этого начинается), бизнесом он занимается, он с корнями своими разбирается. Это советский интеллигент при свете такой страшноватой вечности, которая неожиданно оказалась совсем не такой, как нам рисовалась. Вот об этом достаточно мрачная эта книга.