Например, чтобы вы просто прониклись этой достаточно нехитрой разницей: я могу понять гипотезу Римана, если напрягу все свои возможности. Ну, всё-таки я был медалистом, я очень любил алгебру, и у меня много друзей-математиков. И если, допустим, Матиясевич или Александр Мелихов мне объяснят это (я с ними, слава богу, знаком, а они мне это объясняли), то я гипотезу Римана могу понять. Но это не значит, что я буду ей сочувствовать, её разделять, потому что это не зона нравственного сострадания; это зона психологического или культурологического, или научного понимания.
Вот в том-то и дело — писатель обязан понимать мотивы, в том числе мотивы убийц Олеся Бузины; понимать, чтобы в этом разбираться. Профессия писателя — это пониматель. И я, например, понимаю мотивы Сергея Гуркина. Не потому, что я ему сочувствую (это журналист, взявший это интервью), а потому, что это не бином Ньютона. Понимаете, там ничего нет особого сложного, чтобы… Я и Гитлера понимаю. А что тут такого сложного? Параноик, антисемит, неудавшийся художник, болезненно озабоченный идеями реванша и геополитики. Что тут не понять?
Я прекрасно понимаю убийц Олеся Бузины, потому что эти люди — это люди примитивные чрезвычайно. Они не умеют полемизировать, поэтому они убили Олеся Бузину. Олесь Бузина был прекрасным журналистом, потому что плохих журналистов не убивают. И мотивы его убийства — они абсолютно очевидны. Это мотивы бессильной злобы людей, не умеющих возразить иначе, кроме как пулей. Что же здесь непонятного? Следователь понимает мотивы преступника, он обязан их понимать. Помните, патер Браун говорил: «Я понимаю всех этих людей, потому что я мысленно совершил вместе с ними все эти преступления».
Точно так же я понимаю прекрасно мотивы людей, которые сегодня травят Светлану Алексиевич, но это не значит, что я им сочувствую хоть в какой-то степени. «Понимать — значит упростить», — говорили Стругацкие. Помните? Понять — значит упростить, а вовсе не простить. Поэтому, когда с помощью таких простейших языковых подтасовок в надежде, что читатель дурак и ничего не поймёт, шельмуют художника (а Алексиевич, безусловно, художник), это не может вызывать сочувствия и даже интереса. Это понятная вещь.
Есть ли у меня претензии к Светлане Алексиевич? Да. И достаточно серьёзные. Но это претензии, которые выясняются в разговоре, а вовсе не политические и моральные обвинения, политическое и моральное шельмование, которым занимаются сегодня её оппоненты. Мне кажется, что Антон Долин совершенно напрасно взялся что-то объяснять этим людям, которые явились к нему в Facebook и стали предъявлять претензии. Мне кажется, что в таких случаях самое верное — это воздерживаться от общения. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых».
Я не думаю, что полемика имеет смысл. У них ведь нет цели — добиться истины или хотя бы выяснить позицию; у них цель одна — ошельмовать, обвинить, затравить. У них нет никакого другого навыка — точно так же как у убийц Олеся Бузины не было навыка полемики, иначе бы они с ним спорили. Вот об этом, мне кажется, важно сказать.
Сейчас совершенно прав Андрей Архангельский: диалог стал невозможен. И он не нужен, потому что зачем же давать этим людям лишний шанс отравить атмосферу своим зловонным дыханием? Пусть они её отравляют в своей среде, а в нашу пусть не лезут. Мне кажется, что спор об очевидных вещах («Грешно сомневаться, когда уверен») — это тоже довольно дурной тон.
«Голосую за лекцию о Константине Воробьёве».
Понимаете, Андрей, Константин Воробьёв — это достаточно важный и сложный писатель, один из немногих писателей, которые в шестидесятые годы не обладали ни наивностью, ни эйфорией, а писали как есть. И конечно, «Друг мой Момич», и конечно, «Убиты под Москвой», и «Крик», и посмертно опубликованное «Это мы, Господи!..», и »…И всему роду твоему» — это выдающиеся произведения.
«Вот пришёл великан» — самый известный его текст, причём не военный. Валера Залотуха когда-то, Царствие ему небесное, принял меня в тайное общество любителей Константина Воробьёва — они как-то друг друга очень хорошо узнают. Был замечательный репортаж Насти Егоровой в «Новой газете» из Дома-музея Воробьёва под Курском, тоже она как-то входит в это тайное общество.
Я рад очень, что Воробьёва помнят. У меня есть о нём довольно такая большая статья «Живой». В эфире сейчас я не могу о нём говорить именно потому, что он заслуживает подробного разговора. Наверное, мы найдём время. Мне очень интересно было бы посмотреть примеры тайнописи в «Великане». Помните, там в самом начале, когда героя просят два его новых соседа, муж и жена, только что вернувшиеся (там осторожно написано) с Севера, просят убить курицу. И он говорит: «Вот странные люди — оттуда вернулись, а курицу убить не могут». И вот такой тайнописи полны все его тексты, а особенно, конечно, «Друг мой Момич» и в значительной степени «Крик».