Понимаете, Воробьёв, как мне кажется, наиболее американский из русских писателей. Он очень похож на Хемингуэя — и повадкой, и обликом, и стилем. Но он, конечно, в отличие от Хемингуэя, не обладает вот этими такими мачистскими понтами, которые в Хемингуэе очень раздражают. Он человек глубокий, человек глубокого, затаённого, такого, как ныне модно говорить, имплицитного мужества. И конечно, разговаривать о нём подробно — это отдельная тема.
Мне просто важен ещё, понимаете, его такой тихий юмор, его постоянная усмешка над всем. Это на языковом уровне очень чувствуется. Вообще проза Воробьёва — она, во-первых, очень пластична, потому что он замечательный пейзажист. И конечно, она необычайно тонко насмешлива. И за этой тонкой насмешкой всегда чувствуется страшный опыт человека. Вы знаете, что он был в плену, убежал оттуда, из концлагеря, партизанил. Много всего было. Всегда был под подозрением, критика его травила. Он рано умер от рака мозга. Вообще 54 года он прожил. Там удивительная, конечно, судьба. Мы о Воробьёве поговорим отдельно.
Пока из прозы его я больше всего рекомендую любимую повесть мою (и кстати, сына), а именно «Крик», потому что трудно себе представить более обаятельный женский образ, чем тот, который есть там. Помните, как он ей на эту их свадьбу дарит сахар и целует её в сладкие губы? Удивительный образ совершенно! И гибнет она там так дико. И финал этот ужасный… Нет, Воробьёв, конечно, мучительный автор. «Крик» я рекомендую. И «Вот пришёл великан» — это вещь чрезвычайно достойная.
«Есть ли у Ставрогина сознание предфашиста? Ведь он признаёт, что самое большое удовольствие — это причинять зло другим. Зачем во всеуслышание рассказывать о собственных злодеяниях? Неужели без этого наслаждение неполноценно?»
Илья, вы правы, безусловно, в том, что его поход к Тихону — это ещё одно проявление фашизма в самом широком понимании. Действительно, Ставрогин постоянно экспериментирует с отменой тех или иных, казалось бы, врождённых, казалось бы, неотменимых человеческих эмоций и ограничений. Он постоянно заставляет себя совершать новые и новые иррациональные поступки. Он такой своего рода поэт иррационализма.
И мне кажется, что Достоевский, ненавидя Верховенского (как раз очень рационального человека), Ставрогиным отчасти любуется. И вот это для меня очень важный критерий. Для меня это показатель того, что Достоевский, ненавидя бесовщину Русской революции и не понимая совершенно её святости, любуется вот этим иррациональным красавцем. Ставрогин — Иван-царевич. Он страшно сильный, он красивый, в нём заложены какие-то великие возможности. И я боюсь, что он Достоевскому скорее симпатичен. Не зря он и сам над собой совершает казнь. А никто больше его остановить не может. Он вешается. Хотя, конечно, там густо намыленная верёвка вроде бы должна внушать отвращение к нему, но тем не менее «гражданин кантона Ури» не рассматривается, мне кажется, там как главное зло. Да, он воплощение фашизма, потому что он всё чаще и всё настойчивее отменяет химеру совести. И вот мне кажется, что Достоевский отчасти и любуется этим персонажем. Иррационализм — это главная черта подпольного человека, по Достоевскому. А поведение Ставрогина нарочито иррационально, он всё меньше оставляет для себя рациональных мотивов.
«Лекцию по Линчу». Будет в ближайшее время.
«О чём вы собираетесь говорить с Юлией Кантор?»
Действительно, у нас 25 июня, в воскресенье, в «Прямой речи» на Ермолаевском, 25 Юлия Кантор будет читать лекцию по Тухачевскому. Это не значит, что я буду с ней говорить. Я модератор этой встречи, потому что я её и пригласил. О чём она будет говорить? Я не знаю. Но я могу сказать, о чём я буду её спрашивать.
Мне представляется, что чисто типологически заговор Тухачевского обязан был иметь место. Я полагаюсь здесь не только на достаточно ненадёжные эмигрантские свидетельства о том, что якобы Тухачевский и остальные собирались арестовать Сталина, что у них в доказательство его доносительства была тайная папка из архивов, где прилагались его доносы на революционеров. Эта вся версия мне кажется избыточной. Но то, что Тухачевский типологически совпадает с Пестелем, поэтому заговор, скорее всего, имел место — об этом мы будем говорить.