Проблема здесь в том, что зло, вот эта бездна — это вещь чрезвычайно заразительная; что наблюдая за злом, видя его легитимность, его разрешённость, люди чрезвычайно охотно в это вовлекаются. Вот в чём проблема. И это объясняет очень часто феномен, скажем, коллективной травли, когда на ваших глазах насилуют беззащитную или мучают беззащитную, или травят кого-то. Эта беззащитность вас провоцирует — и вы начинаете оргиастически принимать участие в этой вакханалии насилия.
Так что Андреев поймал очень чётко один из самых страшных инстинктов толпы. Ну, я не думаю, что этот рассказ следует считать лучшим у него и хрестоматийным. Конечно, «Бездна» слишком истерична и, пожалуй, физиологична. Но, с другой стороны, наблюдение, самонаблюдение, конечно, очень точное.
«Каковы ваши взаимоотношения как писателя с таким литературным объектом, как действие Бога? Приходилось ли вам описывать провидение? И можно ли браться за такое?»
Ну, мне в известном смысле приходилось, потому что меня всегда интересовала проблема божественного вмешательства. Я знаю, что Михаил Швыдкой после того, как он перестал быть министром культуры и у него стало больше свободного времени, он мечтал, делился со мной мечтой в интервью, мечтал написать книгу о волшебных случаях вмешательства судьбы, когда мир висел на волоске и спасся, вот висел и не погиб. Ну, случай, скажем, как Гитлер не получил атомную бомбу. Или когда, допустим, в известный период начала века, в Первой мировой войне некоторая цепь случайностей привела к тому, что не погиб Париж. Ну и так далее. Там много таких историй.
Мне очень соблазнительной и очень интересной всегда казалась эта идея — написать книгу о чудесных спасениях. Поэтому действие Бога, спасение проекта, совершенно иррациональное, когда в последний момент, казалось бы, человечество, висящее на волоске, было удержано на нём, — это тема чрезвычайно перспективная.
Ну и потом, понимаете, почему же эта тема табуирована? Нет, конечно, не табуирована. Дело в том, что я очень много раз в жизни наблюдал проявления божественной справедливости, когда явный, торжествующий, ликующий мерзавец уже заносил нож над жертвой, условно говоря, — и тут его разделывали, как Бог черепаху! Это просто мне знакомо. Всегда у меня в таких случаях было ощущение, как будто рядом просвистела божественная рука. Очень интересное ощущение.
И конечно, я бы тоже с удовольствием об этом написал, когда у меня такая возможность будет. Вы скажете: «А как же трактовать те истории, когда Бог не вмешался?» Ну, значит, случай был ещё, как мне кажется, не крайний. Мне кажется, божественное вмешательство — это именно показатель катастрофического риска. И несколько таких историй в человечестве были.
«Расскажите об отношениях Блока и Маяковского».
Ну, видите, отношений-то не было, собственно. Были разовые встречи, во время которых Маяковский вёл себя из рук вон. И это, наверное, входило в условия. Встречи эти были суть следующие. Сейчас я вам скажу… Какие же это были? Ну, тут надо одну связку — или «были», или «суть».
Значит, была первая встреча, когда Маяковский пошёл к Блоку знакомиться, потому что Лиля просила книгу с автографом. Я не знаю, выдумал он это, рассказывая Катаеву (в «Траве забвения» есть эта история), или пошёл знакомиться без всякой Лили. Но вообще больше похоже, что Лиля попросила, потому что это не в характере Маяковского — приходить к кому-либо и знакомиться. Наоборот, когда к нему пришёл знакомиться Чуковский — самый знаменитый литературный критик России в это время — и начал ему объяснять, как тот хорошо пишет, Маяковский сказал: «Я всё это знаю. Вот тут сидит старичок, он отец девушки, которая мне очень нравится. Ему пойдите и расскажите, какой я хороший. Ему это гораздо важнее». То есть не в его природе было навязываться к Блоку в собеседники. Поэтому встреча первая — это поход к Блоку за автографом. Причём Блок очень оскорбился, когда узнал, что автограф нужен не Маяковскому, а Лиле.
Вторая встреча — когда Маяковский читал у него при Алянском «Облако в штанах». Это он рассказывал Жене Хин, она записала устную новеллу эту. И Блок молчал, пока он читал, молчал, пока его ругали гости. А потом, когда вышел в тесную прихожую на Пряжке… Знаете, да? Там, где вешалка стоит. Вышел его проводить и шёпотом ему сказал: «Никого не слушайте, вещь отличная. И пишите дальше».
Третья встреча — Пастернак вспоминает вечер Блока в Политехническом, когда Маяковский сидел и подсказывал рифмы. Есть полулегендарная (возможно, имевшая место) встреча с Блоком — таким, как он запечатлён на единственном кадре кинохроники, когда он стоял в солдатской шинели у Зимнего дворца на Дворцовой площади. Маяковский шёл мимо, увидел высокого солдата, узнал в нём Блока. Подошёл, поздоровался, спросил: «Как дела?» И тот ответил: «Хорошо. Всё хорошо». — «А у меня библиотеку сожгли». Это описано в некрологе Маяковского «Умер Александр Блок».