Так что не пришло время для такой книги. Поверьте мне, она будет, но… Хотя она, думаю, будет частной, камерной — судьба кого-то из ифлийцев, может быть, например. Видите, даже «Спасти рядового Райана» — фильм, в котором достаточно высока объективность, но и штампов тоже хватает. То есть, видимо, нужен новый угол зрения, а для этого должен завершиться огромный период человеческой истории.
Понимаете ли, эпоха модерна, которая порождала такие сверхкниги, была искусственно прервана. Модерн должен вернуться, потому что такой роман можно написать только в модернистской технике — в технике, когда нет главного героя, сквозного нарратива, а есть чрезвычайная, такая улиссовская пестрота. Вот для того чтобы… Ну, как Уоллес в «Infinite Jest». Для того чтобы написать книгу, состоящую из такого количества разных нарративов (или даже скорее как в «Бледном короле» у него сделано), человек должен обладать всё-таки огромной суммой знаний. Это должен быть сверхавтор. Такой автор пока не родился. И я надеюсь, что в течение, может быть, XXI века мы его всё-таки получим.
«Прослушивание ваших программ подвигло меня почитать что-нибудь на английском языке. Очень хочется, но сам язык давно в рамках школьной программы».
Я вам рекомендую прочитать роман Джерарди (или Джерхарди, как его иногда называют) «Futility» —«Тщета». Почему вам легко будет его читать? Потому что он на русском материале, это о большевистском перевороте в Петрограде. Как вам достать эту книгу? Не знаю. Но она вообще есть, её можно заказать. Роман Джерхарди «Futility». Там, поскольку очень много русских слов, реалий, названий, вам будет приятно. Вообще почитайте Моэма «Белье мистера Харрингтона». Почитайте тексты, в которых много русских тем. Интересно вам будет, наверное, прочесть Энтони Бёрджесса «A Clockwork Orange» («Заводной апельсин»), там весь жаргон тоже имеет русские корни. Кормильцев, Царствие ему небесное, предполагал заменить там русизмы тюркизмами, чтобы это было на русский слух так же экзотично. Но в любом случае чтение «A Clockwork Orange» — это достаточно простое и увлекательное занятие. Уайльда хорошо почитать. Вот у кого был самый ясный язык! Хорошо Сарояна, кстати.
«Вы когда-то сказали, что протагонист «Степного волка» — ничтожный человек. Я в целом солидарен с вами в отношении к данному роману, но Гарри Галлер не ничтожество. Он просто интровертен и чужд конформизму».
Знаете, на фоне тридцатых годов, может, оно и так. Но если рассматривать это на фоне сороковых или если сравнивать героя Гессе с героями Манна — ну, как бы претенциозность и мелочь их притязаний становятся очевидными. При том, что «Игра в бисер» — наверное, очень неплохой роман на самом деле.
Вот хороший очень вопрос: «На ваш взгляд, артист балета, великий или просто танцор, может являться сверхчеловеком? Обусловлен этот вопрос прослушиванием ваших последних эфиров. Вы сказали: «Цель любого человека — достичь своего максимума, превзойти себя». Ведь балетные совершают над своим телом исключительные действия, перерождая свою человеческую природу. Это в сущности новый тип. Если титаническими усилиями возникает чудо, то, как в геометрии, в школе, закономерно: балетные — суперлюди. Права ли я?»
Наташа, вот ровно про это фильм Тодоровского «Большой». Он, конечно, не про балет, он про попытку стать сверхчеловеком. Я вообще считаю, что Валера… Ну, что я буду говорить — Валерий Петрович? Я с ним знаком 25 лет. Валера снял… я не скажу «лучшую» (конечно, я всё равно гораздо больше люблю, скажем, «Франкенштейна»), но самую умную, самую холодную свою картину. Она такая была невезучая, трудно снималась. Он сам признаётся, что проект шёл тяжело. Но при этом ощущение, послевкусие от этого проекта — вот ровно то, что вы написали.
Эта картина вообще об искусстве. Балет взят только как самое условное и самое физиологически трудно искусство. Почему он к этому обратился, вместо того чтобы снимать, как он собирался, картину про родную свою Одессу и холеру в ней? Потому что, как всякий художник к 50 годам, он почувствовал (нормальная такая история), что путь художника вообще катастрофичен, что всё, сделанное нами, ничтожно, что мы всё время порываемся выразить что-то сверхъестественное, и никогда не можем этого сделать.
Это фильм о катастрофе, о поражении художника. Правда, поэтому там и сделан такой финал, где всё-таки ему удаётся раз в жизни по-настоящему взлететь, раз в жизни выйти на сцену, показать, протанцевать и исчезнуть. Но это же триумф сугубо временный. А дальше подступает время, изношенность тела, которая при достаточно интенсивной художественной работе всегда даёт знать о себе очень рано, чувство тупика, которое неизбежно в работе художника. Ты сверхчеловеческими усилиями сделал что-то слишком человеческое, ты всё ещё только человек, над тобой властны все обычные закономерности: старость, смерть, невостребованность, непонимание, зависть — ну, грубо говоря, всё, что рассказывает Миша Ефремов, играя престарелую танцовщицу в фильме у Константинопольского.