«Когда вы склоняете украинские фамилии, у меня прямо кровь из ушей идёт. Тут и так война, а вы ещё подкидываете страданий. «Я с Чумаченкой». Ну, как перестать это слышать?»
Ну, «с Чумаченкой» — это стилизация такая. Ничего обидного в этом нет. Когда «я с Чумаченко» — ради бога. Но я вспоминаю из Ахматовой: «Позвала Зощенку». Это не более чем такой милый архаизм. Никакого неуважения здесь нет.
«Как вы относитесь к «Таис Афинской»? Там классное начало, а потом, по-моему, попса».
Там везде попса. Это довольно пошлая книга. А сцена обладания Таис на этой свежей пахоти — ну, это просто такая семидесятническая эротика напыщенная! Ну, это стиль Ефремова. Надо это или любить, или не любить. В принципе, «Таис Афинская» представляется мне довольно таким пошлым поиском античного идеала и романом гораздо более слабым, чем «Лезвие бритвы». Но, ничего не поделаешь, Иван Антонович Ефремов — великий писатель даже тогда, когда он пишет такие вещи.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем разговор. Ещё всё-таки несколько вопросов, действительно важных.
«Интересно узнать вашу точку зрения в противостоянии «Пушкин — Воронцов — Раевский». Насколько справедливы оценки, которые дал Пушкин Воронцову, и оценки, которые Воронцов дал Пушкину? Какую роль во всём этом сыграл Раевский?»
Как сейчас помню, Ксения Ливанова, дочь министра, которая у меня тогда в группе училась в МГИМО… И я понятия не имел, что она министерская дочь, у нас поэтому была достаточно жестокая дискуссия после её доклада на эту тему, доклада совершенно блестящего — об отношениях Пушкина с Раевскими. Она Раевского Александра старательно оправдывала, в частности его блестящим героическим военным прошлым. Но, ребята, давайте встанем на сторону поэта: вся оценка Раевскому дана в двух произведениях. Прежде всего, это стихотворение «Коварность»:
Но если ты затейливо язвил
Пугливое его воображенье…
Тогда ступай, не трать пустых речей —
Ты осуждён последним приговором.
Это всё правильно сказано. И конечно, месть этой породе русских байронитов — это «Онегин» («Уж не пародия ли он?»). Пушкин взялся за роман именно с целью развенчания этого героя и привода его к полному моральному краху, что в девятой главе должно было стать очевидно:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Вот это кощунственное отвержение жизни, полное неумение её понимать и абсолютная пародийность, жестокость, крах самой фигуры Онегина… Если бы у нас был издан полный «Онегин» с реставрированной по беловику девятой главой — это, я думаю, было бы совершенно очевидно. Понятно, что Татьяна в первоначальном замысле должна была… И тут не надо даже читать реконструкцию Игоря Дьяконова, вполне достаточно самому понять. Конечно, Татьяна списана с жены декабриста, и должна была… Тоже с Раевской, а впоследствии — понятное дело, Волконской. Должна была, конечно, разделить судьбу мужа и поехать за ним к декабристам. Вот это мотивирует появление декабристской темы в якобы десятой, а на деле — в набросках продолжения девятой главы.
Для меня совершенно очевидно, что Онегину в рядах декабристов нечего было делать. Поэтому я считаю, что Раевский, с которым Пушкин, кстати, вполне дружески встречался в тридцатые годы, Раевский в 24-м году очень плохо себя вёл и очень неблаговидную роль во всём этом сыграл. Думаю, что попытка Татьяны Григорьевны Цявловской в статье «Храни меня, мой талисман» всё-таки Воронцову несколько обелить, сказать, что Пушкина она любила больше, да и дочь, может быть, от него — мне кажется, что эта попытка не очень состоятельная. Пушкин верил ей слепо, но на самом деле выступил, к сожалению, функцией фигуры прикрытия. Это очень жаль. Но, видите ли, гений же всегда думает о людях хорошо.