Вот Театр Фоменко утверждает: «Мы тоже всех пустим и рассадим 15-го июля». Ну, это им виднее. Тогда волшебное слово «ОДИН» вам в помощь. Приходите 15 июля, мы что-то попробуем.
«Какие секретные смыслы вложил Аксёнов в «Золотую нашу железку»?»
Как замечательно писала когда-то Жанна Сергеева: «Ключевые слова в книге — «чёрная структура голубого». Ну и кроме того, чувство краха, чувство исчерпанности.
«Какие мотивы картины Прошкина «Холодное лето пятьдесят третьего…» превращают её в пророческое высказывание о девяностых годах?»
Андрей, я не назвал бы её пророческим высказыванием о девяностых. Но то, что криминалитет первым реагирует на свободу — ну, тут, по-моему, всё достаточно очевидно. Ну и вообще, понимаете, свобода — это холодное лето. Модерн, прогресс, возвращение свободы — это не столько праздник, сколько испытание. Потрясающий финал этого фильма, когда всё понимающий герой Приёмыхова с фанерным чемоданом встречает на улицах Москвы ещё одного такого же человека. Тайное знание людей, узнающих друг друга и побывавших в аду, такие тайные пароли. Нет, гениальная картина. Я вообще Прошкина люблю.
Саша дорогой, если вы меня слышите сейчас… Простите мне фамильярность этого обращения. Ну что, мы многие годы друг друга знаем — и будем по имени-отчеству? Я очень люблю Александра Прошкина. Очень его люблю ещё с его ранних телевизионных фильмов «Инспектор Гулл» и «Ольга Сергеевна». Обожаю «Холодное лето…». Очень высоко ценю экранизацию «Доктора Живаго» по арабовскому сценарию — с виду вольное, а на самом деле самое точное прочтение романа. Очень люблю, как он экранизировал Горенштейна. Да и даже «Русский бунт» мне нравится, хотя меньше других. Вообще я считаю, что Прошкин — это очень крупный мастер, настоящий мастер. Пересмотрите, кстати, «Инспектора Гулла». Это очень страшная картина, очень пугающая.
Ну, теперь… Простите меня, всё-таки Василя Владимировича Быкова я слишком люблю и слишком уважаю, чтобы говорить о нём куцо и огрызочно. К тому же у меня совсем недавно была о нём лекция в цикле «Сто книг» на «Дожде» про «Сотникова» и про фильм Шепитько «Искупление». Поэтому я следующую лекцию посвящу ему. Вот точно совершенно! Я переподчитаю, перечитаю «Мёртвым не больно» — вещь, которая сумела проскочить только в «Новом мире» и после этого на двадцать лет была закрыта. Даже упоминаний о ней, не говоря о перепечатках… И «Третью ракету» мне надо перечитать.
Но главные его экзистенциалистские, зрелые вещи — такие как «Пойти и не вернуться» и «Дожить до рассвета», образующие странную такую дилогию, которая уже даже не военная, собственно. Тем более что этот материал был для Быкова совершенно чужд. Он же воевал в действующей армии, он никогда не партизанил, но он понял о партизанстве что-то главное, потому что там все коллизии острее. Это война, которая не определяется уставами или правилами, а только личной готовностью дожить до рассвета и погибнуть, пойти до конца, зная, что о твоём подвиге не узнает никто. Это великая экзистенциальная проза, даже не военная, а она шире военной темы. Вот об этом обо всём мы в следующий раз поговорим.
А пока — Шефнер.
Вадим Сергеевич Шефнер родился в 1915 году и принадлежит к странному такому, действительно, межеумочному поколению между блестящим поколением десятого года (Корнилов, Берггольц, Твардовский) и гениальным поколением двадцатых (Самойлов, Слуцкий и другие ифлийцы, ну и Коган — 20–24). Мне представляется, что промежуточность эта плюс его жизнь в Ленинграде подарила ему такой странный, как бы наособицу, внепоколенческий одинокий статус. И я его очень за это люблю…
Да, вот правильно мне подсказывают, что фильм Шепитько — именно «Восхождение». Там я оговорился, что «Искупление». Да, «Восхождение», конечно.
Шефнер всегда был наособицу, вне поколений, всегда один. И вот как-то странно к нему относились. Его... сама скромность его ниши, сама отдельность его всегда заставляла его, как-то рассматривая его вне обоймы, несколько недооценивать. Вот Ахматова, например, она очень высоко его ценила, но всегда с оговорками, всегда добавляя, что там есть какие-то и вкусовые провалы, и дань масскульту. При этом Шефнер — поэт пронзительной силы, удивительной мудрости. Но именно его отказ от громкой риторики очень заметен, очень принципиален.