Надо сказать, что если в этом вечном делении риторов и трансласляторов его определять, то, конечно, он ритор — в том смысле, что он поэт мысли. Но у него, как и у Заболоцкого, к которому он был творчески и человечески близок, у него, пожалуй, эти амплуа совмещены. Он в огромной степени всё-таки поэт настроения, интуиции. И кстати, его проза гораздо более фантастична, чем его поэзия. И не зря он всю жизнь писал гениальную фантастику. И стихи его лучшие…
Мы, кстати, с Юлией Ульяновой включили это стихотворение в нашу антологию «Страшные стихи». И они действительно такие жутковатые, да? Стихотворение, которое называется «Фантастика», а в первой публикации называлось «Приключения фантаста»:
Как здесь холодно вечером, в этом безлюдном саду,
У квадратных сугробов так холодно здесь и бездомно.
В дом, которого нет, по ступеням прозрачным взойду
И в незримую дверь постучусь осторожно и скромно.
На пиру невидимок стеклянно звучат голоса,
И ночной разговор убедительно ясен и грустен.
— Я на миг, я на миг, я погреться на четверть часа.
— Ты навек, ты навек, мы тебя никуда не отпустим.
— Ты всё снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.
Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.
Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,
Ты в земных зеркалах не найдёшь своего отраженья.
Это довольно жуткое произведение такое. И уже с первой строчки эта интонация завораживает: «Как здесь холодно вечером, в этом безлюдном саду». Вот эти ленинградские пустые сады, в которых так страшно остаться, потому что они запираются на ночь, здесь это присутствует. И непонятно, кто эти невидимки, к которым попал человек. Но темы смерти и темы забвения — они вообще у Шефнера очень часты.
Ну, я вспомню одно из любимых своих стихотворений:
В этом парке стоит тишина,
Но чернеют на фоне заката
Ветки голые — как письмена,
Как невнятная скоропись чья-то.
Осень листья с ветвей убрала,
Но в своём доброхотстве великом
Вместо лиственной речи дала
Эту письменность клёнам и липам.
Только с нами нарушена связь,
И от нашего разума скрыто,
Что таит эта древняя вязь
Зашифрованного алфавита.
Может, осень, как скорбная мать,
Шлёт кому-то слова утешений;
Только тем их дано понимать,
Кто листвы не услышит весенней.
Вот эта тёмная тайнопись мира, которая открыта только изгоям или только обречённым, — это подспудная, очень важная шефнеровская тема. Мир — он не для одиноких неудачников, не для маргиналов. Для них природа оставляет узкую нишу, лазейку, но именно им открыто тайное. Ну, помните там:
Налегай на весло, неудачник!
Мы с тобою давно решены, —
Жизнь похожа на школьный задачник,
Где в конце все ответы даны.
Но ещё до последней страницы
Не дошли мы, не скрылись во мгле,
И поют нам весенние птицы
Точно так же, как всем на земле.
И пока нас последним отливом
Не утянет на тёмное дно,
Нам не меньше, чем самым счастливым,
От земли и от неба дано.
У него нет трагической ниши изгоя. У него есть замечательная повесть «Счастливый неудачник», абсолютно автобиографическая. И привет тебе, кстати, большой, Сёмка Мендельсон, который сыграл когда-то в этом фильме главную роль. Божественная картина! И Сёмка — мой друг давний, сейчас известный артист. А тогда он был прелестный такой гость артековского кинофестиваля.
Так вот, мне ужасно нравится именно эта позиция счастливого неудачника без трагического изгойства, с осторожным, тихим, очень умеренным осознанием своей отдельности: «Вот не надо тебе к массам, тебе надо наособицу».
Кстати, Евгений Марголит, страстно мною любимый, просит прочесть стихотворение Шефнера «22 июня». Марголит хотя и киновед, но он блестящий знаток русской поэзии. Женя, я очень рад, что вы мне напомнили эту вещь как раз 22 июня.