Не танцуйте сегодня, не пойте.
В предвечерний задумчивый час
Молчаливо у окон постойте,
Вспомяните погибших за нас.
Там, в толпе, средь любимых, влюблённых,
Средь весёлых и крепких ребят,
Чьи-то тени в пилотках зелёных
На окраины молча спешат.
Им нельзя задержаться, остаться —
Их возьмёт этот день навсегда,
На путях сортировочных станций
Им разлуку трубят поезда.
Окликать их и звать их — напрасно,
Не промолвят ни слова в ответ,
Но с улыбкою грустной и ясной
Поглядите им пристально вслед.
Это не самые сильные стихи Шефнера, но моральный императив, который здесь дан… «Без истерик встретьте этот день, без радости и без громкой скорби. Подумайте! Задумайтесь! Представьте!» Вот о чём речь.
Я Шефнера могу очень много читать наизусть, потому что я его бесконечно много знаю, понимаете, и потому что я вырос на его стихах, и на прозе, конечно. У меня до сих пор на даче на любимой полке стоит книга — знаменитый сборник «Нефантасты в фантастике», где появилась «Девушка у обрыва, или Записки Ковригина». Но я фантастику Шефнера сейчас не трогаю, а просто…
Вот тут очень многие спрашивают, что почитать в депрессии. Ребята, если у вас действительно плохое настроение — почитайте «Девушку у обрыва». Она и лиричная, и трагичная, и весёлая, и какая хотите. Но она местами и дико смешная. Там в будущем все эти приборы с их дико аббревиатурными смешными названиями: МОПС (механизм, отвергающий плохие стихи) или ПУМА (прибор, утешающий малоталантливых авторов). Видите, это всё врезается. ЭСКУЛАППП (врач механический). Нет, это гениальная книга.
Но мне приятнее в стихах его вот эта лирическая такая… Опять-таки ненавижу слово «негромкий». Новелла Матвеева говорила: «Три самых страшных антикомплимента поэту — это «чистота», «доброта» и «пронзительность». «Негромкость» я просто ненавижу. Но дело именно в принципиальном отказе от позы в некотором поэтическом смирении, в очень мрачном мировоззрении и такой лирической насмешке, которая его как бы как-то уравновешивает. Я бы сказал, что поэзия Шефнера в каком-то смысле гамлетовская, потому что она очень желчная и вместе с тем насмешливая. Вот эта интонация, которая в семидесятые годы немногим была дана…
У ангела ангина,
Он, не жалея сил,
Берёг чужого сына,
Инфекцию схватил.
В морозном оформленье
За домом тополя,
В неясном направленье
Вращается Земля.
До рая не добраться
С попутным ветерком,
И негде отлежаться —
Летай под потолком.
Земная медицина
Для ангела темна.
Ангина ты, ангина,
Чужая сторона!
Ну, это до слёз прекрасно!
А ещё сильнее на меня действовали… Я сейчас как раз об этом писал в питерском очерке в книге «В Питере жить». Мне кажется, что из всех питерских авторов Слепакова и Кушнер (и Шефнер, кстати, третий) лучше всех управлялись с любимым моим размером — двустопным анапестом (та-та-та́м, та-та-та́м). Ну, вспомним, как это звучит у Шефнера:
Я, как многие дети, уплатил пятачок,
А затем мой билетик оборвал старичок.
К карусельным лошадкам он подводит меня,
С карусельной площадки я сажусь на коня.
Конь пожарной окраски, хвост трубится, как дым,
Конь бессмертный, как в сказке, конь мой неутомим.
Он не просится в стойло и копытом не бьёт,
Пьёт чернильное пойло и бумагу жуёт.
Вот мы скачем над лугом, над весенней травой,
Всё по кругу, по кругу, по кривой, по кривой…
Повороты всё круче…
И знакомая местность уплывает из глаз,
Мчит меня в неизвестность карусельный Пегас.
Развороты всё круче, всё опасней круги,
То взлетаю я в тучи, то впадаю в долги.
Я старею, старею, где мой тихий ночлег?