Ну, видите ли, при отсутствии внутренней повестки главным её аспектом становится внешний враг. Это не только ток-шоу, рассчитанные на украинцев. Украинцы там не единственная тема. Это и Америка. Вот очень мне понравилось сегодня… Это просто понравилось, конечно, как стилистический пример, необычайно наглядный. Это наша оценка нового британского авианосца — «хорошая мишень».
Вот это лишний раз напоминает о том, что без внешней войны, без внешней агрессии, без агрессивной риторики такие режимы, как наш, не живут — даже несмотря на то, что это режим, в принципе, обреченный, потому что он уже сейчас не имеет развития никакого, не имеет продолжения. Но без образа внешнего врага он просто уже сейчас схлопнулся бы. Сейчас внешний враг — это совершенно необходимое утешение.
И потом, понимаете, надо же отвлекать как-то людей от того, что у них нет перспектив, нет карьерного развития, нет вертикальной мобильности. Единственная возможность что-то изменить в своей жизни — это раз в год дозвониться до президента, которому тоже всё скучнее проводить эти прямые линии. Что может тут спасти? Только рассказ о том, что в Украине ещё хуже. «Смотрите, что делается у них». Это, конечно, совершенно безобразно.
«Прочли ли вы книгу о Путине, написанную 100 лет назад, «Вальпургиева ночь» Майринка?»
Ну, она не об этом всё-таки. Давайте Майринка — тоже великолепного представителя экспрессионизма и готики, кстати, одного из вдохновителей немецкого кинематографа двадцатых, — давайте всё-таки Майринка не сводить к этим политическим аллюзиям. Конечно, лучшее, что он написал, — это «Голем». Для меня это роман вне конкуренции. Он немножко непонятный, мутный, там как бы больше настроений, чем внятного нарратива. Но эту картину пражского гетто, этот вечный дождь и эту странную комнату, где, сложа ноги по-турецки, сидит чудовище, вы не забудете никогда! А «Вальпургиева ночь» послабее. Как и «Ангел западного окна», на мой взгляд, послабее. Но при всём при этом Майринк — это великолепный автор, очень сильно повлиявший на Хармса, вообще на русскую готику этого периода. Так что, конечно, он писал не о Путине. Это много чести.
«Роман Мережковского «Антихрист. Пётр и Алексей» страшен. Противостояние отца и сына омрачено зверскими истязаниями. Какой смысл видит автор в этой истории? Зачем эпилог о богоискательстве Тихона?»
Довольно очевидные вопросы и довольно очевидный роман. Дело в том, что в первой трилогии исторической (вторая — «Царство Зверя») Мережковский решает довольно простую и формальную задачу, я бы сказал — диалектическую. Он показывает христианство сначала как ересь в «Юлиане Отступнике», потом — христианство в момент его расцвета и торжества в «Возрождении», именно в «Леонардо. Воскресшие боги», и наконец — христианство, которое становится догмой и срастается с государством. «Антихристова церковь» — как называл это Мережковский.
Для него ведь, понимаете, Пётр — это фигура, с одной стороны, привлекательная, не лишённая некоторого обаяния; с другой — конечно, чудовищная. Потому что для него Пётр — это человек, построивший государственную церковь, человек, который отделил народную веру, веру до никонианской реформы, отделил её от государства, сделал её маргинальной, а официальную церковь срастил с государством, сделал её, по сути дела, абсолютно управляемой. То есть в результате осуществил вот тот самый синод, который во главе с Победоносцевым душил в России любую религиозную и, скажу больше, любую философскую мысль.
Эта книга, конечно, направленная против огосударствления церкви. И христианство, которое вчера ещё было ересью, которое было символом сопротивления, которое было защитником обездоленных, условно говоря, оно превращается в инструмент государственного давления. «И вечно делается знак от римских цирков к римской церкви», — то, что было сказано у Пастернака, насколько я помню, в «Высокой болезни». Вот эта попытка, неудавшаяся попытка сделать из христианства именно государственное управление, более того — государственное подавление, она для Мережковского «антихристова церковь». И поэтому Пётр является символом антихристовой власти (как собственно его и называли старообрядцы), а Алексей — это органическая, природная, родная вера.
Здесь самое любопытное, что Мережковский несколько пересмотрел своё отношение к Петру. Но в советском искусстве укоренился тот Пётр, которого написал Мережковский. Потому что, скажем, Алексей Толстой, искренне полагая, что Мережковский уже никогда не вернётся, поэтому можно тырить у него, как у мёртвого, практически списал у него все старообрядческие сцены в «Петре». И кстати, «День Петра» тоже выполнен под сильнейшим влиянием Мережковского, его исторической прозы. Конечно, Алексей Николаевич искренне полагал, что Мережковских-супругов вычеркнут из русской литературы. А оказалось, что скорее вычеркнут его. Потому что кто сегодня будет читать «Петра Первого», имея перед глазами гораздо более талантливый оригинал?