«Вы читали Зыгаря «Кремлёвскую рать»? Вас что-нибудь напрягало? Читаю — вот не пойму, в чём подвох».
Напрягало, и очень сильно. Меня напрягало… Ну, это частая вещь для русского писателя и вообще для писателя, который начинает с разоблачения порока, а потом постепенно влюбляется в него. Так было с «Обломовым», например.
Что касается «Всей кремлёвской рати». Меня несколько напрягает там восторг автора по поводу всей той мерзости, которую он описывает. Он своими персонажами восхищается и гордится. Гордится своей допущенностью к информации. Гордится тем, что вот ещё и это он знает. Гордится этими людьми, которые действительно ставят некоторые рекорды в истории России — рекорды мерзости, но тем не менее ведь и это так приятно, так интересно. В общем-то, эта книга вызвала у меня ощущение некоторой неосновательной любви автора к предмету. А у меня этот предмет вызывает некоторое отторжение.
«Была ссылка на опыт…» Ну, длинный, чрезвычайно длинный вопрос. «Не изменили ли вы своего мнения? Ведь это уже обыденность, повседневность — тех, кто вместе с «травящими», травят реально. А вот «травимые», судя по их довольным физиономиям, вполне себя комфортно чувствуют. Вы и сейчас полагаете, что нам нужно сложить единственное оставшееся у гражданского общества оружие: публично называть холуя холуём, а продажную шкуру — продажной шкурой? Это всё к вопросу об известной статье Виктора Шендеровича в защиту посмертную Баталова и прижизненную Юнны Мориц».
Я вам отвечу на этот вопрос через три минуты.
НОВОСТИ
― Продолжаем разговор.
Это связано с репликой Виктора Шендеровича, вспоминая Померанца, со знаменитым утверждением, что стиль полемики важнее предмета полемики. Знаете, я хорошо знал Григория Соломоновича, много с ним разговаривал, но не все его утверждения являются для меня истиной в конечной инстанции. Бывают случаи, когда стиль полемики не так важен. Может быть, Надежда Яковлевна Мандельштам часто бывала зла и несправедлива. Но то, что пережила Надежда Яковлевна Мандельштам, даёт ей право на такой стиль.
Виктор Шендерович — он друг мой, вообще-то, а я не очень люблю со своими друзьями публично спорить. Но он же спорил со мной публично, писал мне какие-то открытые письма, учил меня себя вести. За ним водится такая слабость — он любит выступать арбитром морали. Ну, есть у него она. Давайте нашим кумирам, нашим друзьям, просто симпатичным авторам эту слабость прощать. Вот приходит Шендерович и начинает читать моральную проповедь: «А вот нехорошо говорить о Баталове, что он был «крымнаш», нехорошо ругать Юнну Мориц, которая замечательный поэт», — и так далее.
Я в одном с ним только могу согласиться, если сразу снять претензии к такому тону престарелого мудреца, который сейчас пришёл, всех примирит, и который расшалившихся детей учит уму-разуму. Может быть, он имеет право на такой тон, но мне кажется, что возраст еще не подошёл.
Так вот, что касается согласия моего с ним — я считаю, что о мёртвых или больных не следует говорить такие вещи, не следует говорить резкости. Ну, смерть вообще сама по себе требует уважения. А если человек умирает или во всяком случае заявил об этом, то надо и к нему сохранять определённое снисхождение, уважение.
Может быть, поэтому текст, о котором меня спрашивают — письмо Александра Сотника Михаилу Задорнову, — вызвало у меня просто судороги отвращения. Это совершенно безобразный текст. Ну, Александру Сотнику в этом смысле трудно меня удивить. Это лжец. Говорю это с полным основанием. Он оболгал меня в своё время, написав, что Леонид Зорин говорил обо мне какие-то гнусности, а до этого вывел меня на литературную сцену, мне помогал. Я, в отличие от Сотника, с Леонидом Зориным общаюсь регулярно. Всё плохое, что он хотел бы мне сказать, он может высказать лично. И в карьере моей литературной он мне не только никогда не помогал — он познакомился со мной в 97-м году, когда просто позвонил мне и сказал, что ему нравятся мои стихи. Поэтому никакого… Что он «за руку меня вводил в литературу» — что за бред собачий?