Одиночество… Я впервые это осознал, наверное, лет в восемнадцать, когда я работал еще в «Ровесниках», и мне Комарова, наша создательница (дай бог ей здоровья), дала большую подборку писем об одиночестве и посоветовала что-то придумать, чтобы этим ребятам помочь. И я ей это вернул, сказав: «Лилиана Сигизмундовна, как хотите, а это знак прогресса. Этот синдром одиночества — это значит, что всё больше людей перерастает свою среду». Она тогда меня осадила довольно резко и сказала: «Тебе хорошо говорить, потому что у тебя есть эта среда. А эти дети в провинции — они совершенно одиноки и жаждут какого-то слова утешения». Я говорю: «А в чём утешать? Что утешать? Что они оторвались от разрешений, от развлечений этой массы? Что они вышли за разрешённый уровень? Ну так давайте порадуемся скорее за них».
И, в общем, я думаю, что за тридцать лет это ощущение только окрепло. С того момента, когда вы осознаете, что вы одиноки — это значит, что вы оторвались. И дай вам бог отрываться ещё и дальше.
«Ваше мнение о поэмах Маяковского «Ленин» и «Хорошо», – две совершенно разные поэмы. — Поэт троллит или он искренен?»
Ну, он абсолютно искренен. У меня довольно подробно эта история изложена, как я её понимаю, в книжке «Тринадцатый апостол». Но там моё отношение к «Хорошо» несколько лучше, уважительней, чем к «Владимиру Ильичу Ленину». «Владимира Ильича Ленина» я рассматриваю скорее как вторую часть дилогии о невзаимной любви к двум рыжим скуластым существам. Первая — это «Про это», поэма о расставании с Лилей. А вторая — «Владимир Ильич Ленин», поэма прощания с Лениным, когда он вдруг осознал: «Партия — единственное, что мне не изменит».
Тоже, кстати, если хотите, выход на новый уровень, когда отвергнута семейная тройственная утопия, отвергнута любая личная жизнь — и человек с высот поэзии бросается в коммунизм, потому что всё человеческое его обмануло. И он становится солдатом партии, где растворяется его личность, потому что переживания этой личности слишком мучительны. Хочется её растворить, стереть её границы. Ему кажется, что от этой безликости отступит смерть.
Кстати, я помню, как Мочалов меня возил… Ему сейчас идёт 90-й год, он один из самых драгоценных моих собеседников. Лёва Мочалов, Лев Всеволодович, водил меня смотреть выставку Уорхола в Эрмитаже и как бы выступал моим гидом. Недурно, когда крупный питерский искусствовед тебя водит сам по выставке. И вот он мне сказал довольно здравую мысль, что массовое искусство Уорхола — его тиражирование плакатов, технология массовизации, этот его уход в масскульт (хотя начинал он как вполне профессиональный художник с его замечательной графикой пятидесятых и шестидесятых годов), с его книжными иллюстрациями, его уход в массовый продукт, в рисование банки супа или плакатов Мэрилин — это уже уход от личности, это уход от страха смерти, желание растворить себя в массовом продукте. Почему? Да потому, что масса бессмертна. Все личные проблемы — любовные драмы, экзистенциальное одиночество, ужас смерти, небытия, конца вообще любого — всё это снимается в массовой культуре: где нет личности, там нет личных проблем.
С Маяковским это случилось ещё в момент его перехода в промышленную эстетику. И ничего дурного в этом нет. Это один из выходов. Понимаете, когда ваша личность становится для вас непосильным бременем (а в случае Маяка это было именно так), видимо, единственный выход — это: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс». Потому что все остальные применения, в частности любовное, оказались несостоятельными, недостаточными.
«Не кажется ли вам фильм Отара Иоселиани «Охота на бабочек» в определённой мере пророческим, в части поступи терроризма?»
Ну, не «Охота на бабочек». Самый, конечно, пророческий фильм в этом смысле — «Фавориты луны». Да, там есть ощущение и терроризма, помните, и некоторой насильственной азиатизации Европы, скажем так, даже исламизации Европы. Да, такое ощущение у Иоселиани есть. Но ведь это, понимаете, составная часть общего ощущения Иоселиани, которое лучше всего выражается словами Пастернака: «Я человека потерял с тех пор, как всеми он потерян».
«Возможно ли возрождение модерна? И что для этого должно случиться?»