«Исполнилось 80 лет поэтке (как она себя называет) Юнне Мориц. Ее пассионарность, достойная Долорес Ибаррури, вызывает уважение. Прочтите что-то из написанного ей на ваш выбор, скажите добрые слова. А может быть, и лекцию по ее творчеству. Николай Мухин».
Коля дорогой, не вижу в этом смысле. Понимаете, я-то, в отличие от многих деятелей Русской революции, не свят. Мне не присуще такое всепрощение, которое в последнее время, скажем, выказывает Виктор Шендерович. И если Мориц называет нас с ним «шендербыков» (в одно слово с маленькой буквы), то я не могу в ответ на это читать лекций о ее творчестве. Пусть кто-нибудь другой их читает. Тем более что каких бы добрых слов я о ней ни сказал, она увидит в этом или корысть, или издевательство.
У Юнны Мориц есть несколько стихотворений, которые войдут в любую антологию, в любую хрестоматию русской лирики: это и «Талисман», и «Читая греческий кувшин», и «На Мцхету падает звезда», и «Я — черная птица, а ты — голубая», и «Снег фонтанами бьет на углу…». И все это я знаю наизусть. И все это я, к сожалению, должен оставить где-то в той области моего сознания, в которой остался и Крым. Понимаете, как говорил Набоков: «На востоке моего сознания темнеет пятно». Я еще не дошел до той стадии христианского всепрощения, чтобы читать лекции о человеке, который говорил какие-то страшные, лживые гадости обо мне, о моей жене и о моих друзьях, и о моих убеждениях.
Юнна Мориц, безусловно, замечательное явление. Замечательное в том смысле, который наши предки вкладывали в это слово: оно очень заметно, очень наглядно, очень показательно. И никто не запретит нам любить эти стихи, читать их и делать из них свои выводы. Но эта столь поучительная литературная карьера, история литературного нонконформизма, который, на мой взгляд, привел к своей противоположности,— это занятие для исследователей будущего, когда эти страсти остынут. Пока же, как мне кажется, самое лучшее, что мы можем сделать,— это пройти мимо, в смущении и уважении опустив глаза.
«Как вы относитесь к статье Шукшина «Нравственность есть Правда»?»
Я вообще к теоретическим воззрениям и публичным выступлениям Шукшина отношусь с уважением и осторожностью, потому что Шукшин сильнее всего не как публицист, а как художник.
«Может быть, он был человек будущего лучшего мира?»
Не знаю. Мне кажется, что он был человек той самой советской цивилизации, которая в семидесятые годы мучительно вырождалась. И обратите внимание на эволюцию Шукшина. Я довольно много об этом говорил и писал. Шукшин начинал как благополучный советский герой, как актер на положительные советские роли, как замечательный писатель, который в таких рассказах еще, как «Экзамен», в таких романах, как «Любавины», или в повестях, как «Там, вдали» (это вторая часть «Любавиных», как вы помните), он хотя и с осторожностью, но все-таки нащупывал пути будущего и чувствовал себя на родине вполне органично.
Путь Шукшина — это путь от Пашки Колокольникова к Егору Прокудину, от такого парня, простого и наивного парня, которого он писал, конечно, с себя отчасти, хотя отдал Куравлеву, путь к уголовнику, к борцу вроде Разина. И очень жаль, что он своего Разина не сыграл. Хотя по некоторым примерам, по некоторым параметрам можно думать, что это была бы не самая удачная его картина. Но при всем при этом это путь к нервному, одинокому, озлобленному изгою. Он, конечно, чувствовал себя все более чужим в любой среде — и в сельской (о чем собственно «Срезал»), и в городской (о чем его, скажем, «Други игрищ и забав»). И путь Шукшина — это путь от того самого Пашки Колокольникова к Ивану-дураку в довольно страшной и во многих отношениях уже сегодня непонятной, очень глубоко зашифрованной повести «До третьих петухов», вот до того самого Ивана-дурака, которому все помыкают и который никого не любит. Я думаю, что отчасти, конечно, диктовалось такое самоощущение вырождением советского проекта, ну а отчасти — тем тупиком, который он видел в русской цивилизации. И конечно, подход его к Разину в этом смысле глубоко неслучаен.
«Сколько можно его шпынять, в том числе и посмертно? Ненавижу за это Горенштейна».
Ну, у Горенштейна сказано о нем, видите ли, довольно много злой правды, а много и злой неправды, потому что Горенштейн был болезненно чувствителен к любым формам антисемитизма, в том числе бытового, а самое главное — болезненно чувствителен к национальному вопросу вообще. Горенштейн и немцам многого не мог простить, как вы можете судить по его эссе.