«В своих лекциях о Бродском,— Миша спрашивает,— вы часто даете ему не самые лестные оценки относительно его стратегии. Вам она, видимо, не близка,— не близка совершенно.— Как вы относитесь к его творчеству? И считаете ли заслуженным присуждение ему Нобелевской премии?»
Миша, я, слава богу, не являюсь инспектором по делам Нобелевского комитета, чтобы говорить: а вот, скажем, Елинек зря дали, а Бродскому не зря дали, а лучше было бы дать Петрушевской, как я думаю, и так далее. Это мои частные мнения. В любом случае Бродский — это достаточно масштабное явление в истории поэзии мировой, чтобы претендовать на упомянутую премию. И мне кажется, это опять-таки не вопрос заслуженности…
А, вот пишут, что «Космическая одиссея» была написана после того, как был написан сценарий и вышел фильм. Ну да. Но тем не менее роман суше и конкретнее — вне зависимости от того, что и как было написано. В любом случае они выдумывали это вместе, но Кларк был картиной не очень доволен и говорил об этом мне (потому что мне-то повезло Кларка видеть). Он сказал: «Это не совсем то, что мы придумали». И наверное, это действительно так.
«С большим трудом продрался сквозь монументальный труд Пике́тти… Пикетти́ «Капитал в XXI веке». Само по себе удивительно, что такая специализированная и педантично написанная политэкономия с предложениями в половину листа стала мировым бестселлером. Но главное — удивлен упоминанием повести Алексея Толстого «Ибикус». Это интеллектуальная редкость? Или Алексей Толстой — признанный классик нашей литературы в Европе? Если этот интерес проявился там, то чем он разбужен?»
Понятно, что «Ибикус» — это очень популярное сочинение. Многие считают его лучшим текстом Толстого, потому что Толстой первым подошел к тому изображению авантюриста, которое стало впоследствии главной темой двадцатых годов. Ведь шок двадцатых в том, что вместо пролетария появился авантюрист, герой-трикстер. Может быть, в этом смысле он привлек и Пикетти. Насколько это известно в мире? Это очень известно в мире. И это действительно одна из выдающихся книг о постгражданской войне.
«Есть ли стилистическое сходство между последними сорока минутами «Одиссеи» Кубрика и последней серией «Твин Пикс»?»
О да! правильный вопрос. Об этом влиянии поговорим чуть позже.
РЕКЛАМА
Продолжаем разговор, отвечаем на письма.
«Что вы думаете о европейской и тем более американской левотне? Антиглобалисты в Гамбурге, отдельные персонажи в Европе,— имеется в виду, наверное, Глюксман покойный,— они ведь хуже крайних правых. Им бы в Северную Корею — сразу бы протрезвели».
Саша, хорошо бы. Но дело в том, что к левакам я отношусь лучше, чем правакам. Наверное, потому что левакам более склонна, более присуща, более органична для них самокритика, а правакам — самоупоение. Если мне предложат выбирать между такими крайне левыми, как Че Гевара и такими правыми, как, скажем, Айн Рэнд, либертарианка, я выберу Че Гевару. Хотя кому-то ближе, безусловно, «Атлант пожал плечами» — как, собственно, и следовало бы переводить название.
У меня есть определенное на этот счет самооправдание, знаменитая фраза Леонида Филатова, мне когда-то тоже в интервью сказанная, и с тех пор ставшая довольно популярной: «Художнику проще и правильнее быть левым, потому что сердце слева». Не знаю, это тоже, конечно, социальная демагогия. Я не думаю, что Северная Корея левое государство. Государство, в котором все блага узкому слою царьков и главному царьку, а все проблемы народу — оно вряд ли может быть названо левым. Если уж на то пошло, в качестве такого левого государства можно рассматривать Советский Союз конца двадцатых, второй половины двадцатых, даже, может быть, начала двадцатых, а потом уже, конечно, Сталин — абсолютно правый тех времен и по тем масштабам. Но в России эти вещи традиционно путаются.
Не нравятся вам леваки — могу их понять, могу и вас понять. Как мы уже знаем из разговора об Алексиевич, в данном случае понять — не значит простить, значит — я понимаю вашу логику. Но терпите меня такого, какой я есть, ничего особенно хорошего, конечно, во мне нет, но все-таки мне кажется, что левачество таит в себе — во всяком случае для художника, для индивидуума, а не в масштабе мировой революции — таит в себе меньше опасностей, чем правачество. У правачества есть риск самоупоения.
«Возможно ли, что Хлестаков тоже плут? Он и чудеса тоже делает, правда, исключительно для себя, присутствует и дорога».
Конечно, Хлестаков типичный трикстер, и сама идея пьесы подводит к его смерти и воскресению. У меня есть ощущение, что Хлестаков в предельном своем развитии приводит к Чичикову, а Чичиков и есть абсолютно классический плут, трикстер, русский Одиссей и так далее. Кстати, и смерть и воскресение тоже входит определенным образом в его парадигму. Я абсолютно уверен, что Чичиков в конце должен был бы переродиться.