«Расскажите, пожалуйста, про Егора Летова».
Я не настолько специалист в жизни и судьбе Егора Летова, чтобы про него рассказывать. Я думаю, что Егор Летов во многих отношениях — это пример того же самого человека, который и был изначально довольно примитивным нонконформистом, но потом под действием… Каких много было тогда в свердловском роке и вообще в Сибири, на Урале, это такой тип провинциального нонконформиста, провинциального гения. И с Ильей Кормильцевым, например, это случилось гораздо нагляднее, потому что Кормильцев никогда не был простым, он всегда был сложным, он изначально интеллектуал, переводчик с итальянского, знаток европейских текстов, экспериментатор с сознанием и так далее. Летов был, мне кажется, попроще, но и с ним под действием тогдашних обстоятельств стали происходить вот эти усложнения: он превратился в другого человека.
Другое дело, что Летов (здесь я согласен с Лимоновым) был человеком очень черной энергетики, очень темных страстей, таким отрицателем. В нем рок явил себя, что ли, в таком моррисоновском варианте, наиболее радикальном — живи быстро и умри молодым. Ну, он и умер очень быстро, и люди вокруг него тоже гибли, их косило. И я думаю, что, скажем, для Янки Дягилевой их знакомство оказалось роковым. Потому что Янка по природе своей, как мне кажется, была человеком скорее добрым, сентиментальным и, страшно сказать, домашним, поэтому ее эта бродячая жизнь, мне кажется, добивала. Но, с другой стороны, она привела ее к невероятно яркой такой вспышке реализации. Башлачева это убило тоже.
В принципе мне кажется, что у Летова при его колоссальной музыкальной одаренности — а некоторые его песни, такие как «Евангелие», они просто запоминаются мгновенно — мне кажется, что у Летова был некоторый недостаток внутреннего баланса. Он был, что ли, недостаточно знаком с мировой культурой, чтобы эта культура могла его уравновесить и в какой-то момент спасти от затягивающих его, как воронка, всяких темных негативных энергий. Не люблю слово «темная энергия», но в данном случае говорю именно о негативизме, полном неверии в жизнь, о полном презрении к ней.
Думаю, что у Летова были выдающиеся работы, такие как альбом «Звездопад». Стихи его мне не нравятся совсем. Но он был умный и очень честный, и трагически и гениально одаренный человек. Кроме того, мне особенно приятно, что он хвалил книгу «ЖД». Людей, которые сразу после выхода начали понимать и любить эту книгу, было немного, и для меня когда-то слова его поддержки значили колоссально много. Не говоря уже о том, что мне ужасно нравились его некоторые песни из альбома «Сто лет одиночества».
«Очень мне интересна судьба Артура Макарова. Приемный сын Герасимова, сценарист «Колье Шарлотты» и «Золотая мина», его таинственная гибель в девяностые. Люблю его сценарии».
Да, судьба Артура Макарова была чрезвычайно интересной, и я думаю, что отчасти беда была в том, что он, прирожденный прозаик, работал в кино. В кино у него не очень получалось, потому что такие фильмы, как «Приезжая», выходили достаточно примитивными в результате. Я Артура Макарова не то чтобы знал, я видел его, но я о нем много знаю, много о нем слышал. И это из тех фигур, которые не могут не волновать, конечно. Мне думается, что его охотничья проза и вообще его проза была интереснее. Если бы можно было выжить в девяностые годы писательством, то конечно, не было бы этой ранней гибели трагической, и всей его личной катастрофы.
Ищу другие вопросы, подождите минуту, их достаточно много. Спасибо еще раз за всякие разнообразные благодарности.
«В лекции про Маркеса, сравнивая «Любовь во время чумы» с «Адой» Набокова, вы сказали, что именно фанатическая привязанность может спасти от ужасов вокруг. Однако в лекции про Лолиту вы осуждаете любовь Вана и Ады. Нет ли здесь парадокса?»
Никакого парадокса нет. Дело в том, что в любви Вана и Ады, шлюшки Ады, как назвал ее Набоков, и демона Вана, в основе этой любви все-таки эгоцентризм колоссальный и похоть. А в основе любви в «Пире во время чумы» совсем другие вещи, гораздо более глубокие. Понимаете, похоть иногда делает из человека зверя, а иногда — ангела. Об этом еще Розанов много раз говорил. Вот мне кажется, что Ван и Ада — это как раз демонические персонажи, и это попытка Набокова разобраться с демоническим началом в себе, началом, которого он не любил и не принимал. Ван не принадлежит к числу набоковских любимцев. Отсюда, кстати, главная примета демонических мужских персонажей — волос, которым этот персонаж порос крайне густо. Обратите внимание, что персонажи такие, как Годунов-Чердынцев, с его темной дорожкой от пупка — они тоже отличаются этой же мрачноватой волосатостью. Годунов-Чердынцев, конечно, не главный герой «Дара», о чем я много раз говорил. Конечно, Чернышевский в жизни Чернышевского несомненно более притягательный персонаж, чем автор.