«О чем «Просвечивающие предметы» Набокова? О путешествии души на тот свет, и вообще о том, как для души вся земная реальность постепенно становится просвечивающей».
Ну, это не самое сильное его произведение, вообще не роман, а новелла, которая вдобавок провалилась довольно быстро в читательском мнении и в продаже. Ему надо было по договору выдавать на-гора почти ежегодную книгу, и в результате он иногда писал вещи, на мой взгляд, такие как «Взгляни на арлекинов!» или «Прозрачные предметы» — вещи старческие, вещи уже гораздо менее серьезные. Вот обещал быть интересным роман «Происхождение Лауры».
В принципе «Просвечивающие предметы» — это о той эволюции, когда для продвинутой души или для души, уже вылетевшей из тела, прозрачным становится мир. Интересно, что это довольно сильно совпадает с просвечивающим миром в рассказе Синявского «Ты и я». Думаю, что Набоков читал этот рассказ, потому что следил за судьбой Абрама Терца.
«В некоторых своих лекциях вы упомянули о художественном даре Бунина. В чем он заключался?»
В острейшей пластической изобразительности и в почти поэтическом лаконизме. Такие рассказы, как «Красавица», или «Роман горбуна», или «Телячья головка», по одной страничке буквально — это шедевр лаконизма, по-настоящему на грани лирики. Другое дело, что, еще раз повторю, за этой цветистой изобразительностью мы очень часто забываем, что Бунин совсем не психолог, и уж тем более совсем не социальный мыслитель, но нельзя от него требовать всего. Бунин действительно гений сухой кисти, сухого краткого очерка, и конечно, невероятного, пронзительного ощущения хрупкости, краткости, обреченности жизни. Здесь ему равных нет.
«Если Воланд — странствующий трикстер, то где он воскресает?»
Мне очень приятно, что вы за этой моей трикстерской идеей так следите и за этой теорией. Он воскресает постоянно, потому что он постоянно пропадает с земного плана на небесный. И вся его свита, обратите внимание, воскресает в новом облике — как Маргарита воскресает, лишившись ведьминского косоглазия, так Азазелло превращается в демона пустыни, так и Бегемот, и Коровьев превращаются в рыцарей, шутов, персонажей романтических, средневековых. И сам Воланд чудесно меняется. Смерть и воскресение — это и есть уход из одного плана реальности на другой.
«Считаете ли вы, что в наше время можно придумать оригинальные нарративы? Ведь практически все повествовательные техники уже созданы в прошлом».
Ничего они не созданы, напротив, мне кажется, что главный нарратив нового времени будет заключаться именно в том, что повествование будет происходить на двух планах; часть повествования будет происходить в той темной материи, которую мы не видим, не замечаем. Иногда в наш мир попадают посланцы из этой темной материи, например, женщина из Исдален или мужчина из Сомертона. Иногда наши современники уходят в темную материю, как в перевале Дятлова. Ну, это мои домыслы, мои повествовательные стратегии. В любом случае литература будущего будет связана с описанием людей, живущих на разных планах бытия, на разных его этажах. Соответственно, они будут разными и стилистически.
«Что бы вы посоветовали почитать у Шишкина?»
Думаю, что «Взятие Измаила» в наибольшей степени, и конечно, эссе о Вальзере, потому что как эссеист он, мне кажется, не уступает себе как прозаику.
«Набоков в своих лекциях о Достоевском противоречит себе, говоря, что Достоевский не может увлечь читателя ни персонажами, ни сюжетом, однако в той же лекции он называет Достоевского мастером закрученного сюжета».
А здесь, по-моему, нет никакого противоречия. Да, закручен, но этот сюжет в большинстве случаев оставляет читателя равнодушным. Мы любим Достоевского не за его фабулы, по большей части детективные, мы любим его как раз за удивительную тонкость, за психологическую проникновенность при изображении всякого рода низких страстей, в особенности при изображении подпольного человека, который высший сок своей жизни извлекает из унижения. Строго говоря, за это мы Достоевского и любим — за открытие подпольного типа.