«О чем и зачем написаны «Случаи» Хармса, я не понимаю».
Вернемся к этому разговору, Сергей, через три минуты.
НОВОСТИ
Ну что же, давайте вернемся к разговору. В данном случае, конечно, о Хармсе. Понятное дело, что когда вы говорите насчет хармсовской эстетики, надо понимать, что Хармс — это, на мой взгляд, такой русский Кафка, который исследовал именно психологию человека, поставленного в условия тотальной несвободы.
Чем отличается реальность XX века от реальности века XIX? Оказалось, что бессмертие души, личность, драгоценность человеческой жизни — это не такие уж абсолютные материи. И вот герои Хармса — это двухмерные люди в двухмерном мире, которые помнят о своей трехмерности, но помнят рудиментарно. На самом деле они сведены к абсолютной плоскости. И вот эти плоские люди, которых не жалко, у которых нет особых примет, у которых нет бессмертия — они и являются героями «Случаев». Это такая новая реальность, которая схлопнулась.
Помните, там жил человек, у которого не было ни глаз, ни головы, даже был ли он рыжим — тоже непонятно. «Уж лучше мы не будем о нем говорить». Или «Вываливающиеся старухи», или «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорошивает человека, к ней неподготовленного»: «Я писатель».— «А по-моему, ты говно!» И театр, в котором нас всех тошнит, о чем бы мы ни попытались заговорить. Это человек, поставленный в условия плоскости, но еще помнящий о своем объеме. Примерно в таких же условиях живут герои, например, «Процесса». Понимаете, этих людей словно вложили в книгу.
Не случайно появляется в это же время у Лорки, тоже великого сюрреалиста, вот этот образ велосипеда Бестера Китона, велосипеда, который можно вложить в книгу, плоского человека, экранного человека. И Бестер Китон именно играет, на мой взгляд, всегда — как и Чаплин, кстати говоря, как и Гарольд Ллойд, как все великие комики начала века — играет эту трагедию человека, перемещенного на плоский экран, перемещенного в плоскость.
«Что вы можете, еще раз тетралогия о Раме Кларка и вообще про эволюцию представления о высших силах в романах Кларка».
Знаете, я еще раз говорю, Кларка не настолько помню. Мне надо это перечитывать.
«Помните ли вы тот факт, что «Одиссея-2010» была некоторой диверсией? Все имена и фамилии советского экипажа — это имена советских диссидентов».
Ну как же, конечно, помню. Орлов, еще бы не помнить. На этом фоне даже был скандал в «Технике — молодежи», когда ему прервали печать романа в журнале в восьмидесятых годах. Пришлось извиняться на страницах журнала. Да, это была такая диверсия, широко известная. Это был один из способов напомнить об участи советских диссидентов.
«Унынию как греху на альбоме «Семеро смертных» посвящена песня Летова «В небо по трубе». Есть ли у вас мнение на этот предмет?» Нет, об этой песне ничего судить не могу, под рукой нет текста. «Летов — это зло, даже в подростковом возрасте я его не любил, подспудно чувствуя, что что-то в нем не так. Это все одна линия: Лимонов — Летов — Прилепин. Война, два миллиона переселенцев, четвертый год войны. У меня нулевая терпимость к красно-коричневым».
Знаете, вы Летова не записывайте в красно-коричневые. Летов эволюционировал. Я думаю, что и Прилепин эволюционируем. И если прилепинская эволюция предсказана им самим в романе «Черная обезьяна», который собственно описывает как раз распад и деградацию, то Летов усложнялся, мне представляется, и улучшался. Я думаю, что нынешний Прилепин показался бы себе когдатошнему тоже безнадежно плоским и ужаснулся бы тем колонкам и интервью, которые он пишет сегодня. Прежде всего потому, что это и чудовищно стилистически. Думаю, что по морали он бы с собой договорился, а вот по стилю — думаю, здесь процесс необратимый.
Что касается Летова, то его как раз усложнение и его разлад с Дугиным, и его отход от дугинства и прохановства — это тоже явления, весьма значимые, Летов эволюционировал, мне кажется, со знаком плюс. Хотя я тоже очень настороженно всегда к нему относился, с известной долей, не скажу, конечно, брезгливости или подозрительности — это слишком сильные негативные слова, но с известной долей такого отстраняющегося сострадания. Потому что для меня это был человек принципиально мне чуждый, хотя и талантливый, и чрезвычайно симпатичный.
«Мне нужен читатель. Сеть не беру, важно, чтобы было лицо. И мне от вас хочется услышать пару предложений о моих вещах».
Знаете, Паша, я не могу вам этого гарантировать. Если я прочел и не ответил, то есть если вы прислали, и я не ответил, значит, меня, по всей видимости, не увлекло. Обычно, если увлекает, я все-таки пару слов пишу. Но я еще раз говорю, у меня очень пристрастный, очень относительный вкус. И на мой вкус равняться не следует, мне интересно немногое.