«Посоветуйте большие литературоведческие работы об американской или западной литературе XX века, написанные легко».
Ну как легко? Вот это триединство, три великих «З» нашего журфака — Засурский, Западов, Зверев — наверное, лучшие люди, которые писали о литературе, во всяком случае американской, XX столетия. И конечно, Тугушева и Бернадская, из тех литературоведов, которые писали предисловия, составляли антологии, публиковали рецензии и так далее.
«Есть ли художественные книги о жизни Пушкина, где он не статуарный, а живой человек?»
Нету, и откуда взять? Понимаете, фигура такого уровня, как Пушкин, для ее описания должна предполагать человека, не меньшего дарованием, не меньшей универсальности. Ни у Ходасевича не вышло, у Тынянова — там, конечно, роковая болезнь помешала, но я думаю, что Тынянов все равно не мог бы этого сделать. Написать о Пушкине может конгениальный ему поэт. Вот вам творения Пушкина, в которых он остался, и в том числе автобиографические сочинения, там он остался живым и совсем не статуарным, а очень, наоборот, движущимся, очень разнообразным человеком.
«Смотрел встречу с вами на «Кактусе».— Спасибо.— Не допускаете ли вы такого развития событий, что президентских выборов 2018 года просто не будет? Необходимый контекст и необходимые законы для этого будут подготовлены, если подавляющее большинство попросит остаться у руководства, выступить гарантом в условиях обострившейся внешнеполитической и внутренней ситуации».
Допускаю, но это очень маловероятно, потому что здесь будет серьезный недостаток легитимности, в том числе внутренней. Допускаю ли я, что выборов 2018 года не будет? Допускаю. Допускаю ли я разные катастрофические сценарии летом 2017 года и осенью в особенности? Допускаю все. Понимаете, август у нас традиционно бурный месяц.
Допускаю ли я, что выборы пройдут совершенно благополучно и никого не заденут, не затронут, и будем мы гнить еще шесть лет совершенно спокойно? Все разговоры об устойчивости системы кажутся мне довольно-таки наглядным лукавством. В каком смысле она устойчива? В том, что можно гнить еще долго? Да, наверное, устойчива. Но так исторически это очевидно же, что система уже проиграла, уже мыслями никто не управляет, да собственно и страной уже никто не управляет. И под этой гнойной коркой, которая наросла, происходят процессы стихийные и довольно бурные.
Одна из отличительных черт (я об этом сейчас говорил довольно много за последнее время) эпохи — то, что эта новая молодежь, это новое поколение, оно тоже ушло с видимого плана. Они иногда напоминают о себе, выходя на поверхность во время протестных акций, уличных акций, каких-то масштабных сотрясений, и так далее. Но в принципе они свое дело делают тихо, и однажды мы просто, как Банев в финале «Гадких лебедей», возьмем и проснемся в другом обществе, которое они за это время построили. Я вполне допускаю, что смена режима произойдет мягким способом, но тихо. Мы этого просто не почувствуем.
Это очень хорошо описано у Аксенова: «Мата своему королю он не заметил». Вот и в России нынешней уже не заметили мата своему королю. Ну, умирающая система очень часто теряет чувствительность, поэтому уже и сейчас это совершенно другая страна. Считать себя ее хозяевами могут лишь очень недалекие люди, на самом деле она вовлечена в гораздо более сложные, гораздо более величественные и загадочные процессы, чем противостояние левых и правых, или «Новороссии» и «русского мира» — и нерусского мира, и так далее. Все это игры людей, которые просто не видят реальности, потому что реальность для них слишком сложна.
Вот описанием этой реальности любопытно было бы заняться. Я, наверное, им займусь после того, как все свои начатые работы закончу и начну непосредственно думать уже не об историческом прошлом. Мне кажется, что с анализом российской ситуации я закончил, с анализом в частности перехода к внешним войнам. Мне кажется, что сейчас надо пытаться задуматься осторожно об этой новой органике русской жизни. Потому что это, знаете, все как неорганическая химия — все эти попытки выстроить бинарные позиции. Сейчас пошла органическая химия с ее гораздо более сложными и нестабильными валентностями.
И поэтому здесь вот такие явления, как, например, «Спутник и погром», заслуживают анализа, потому что Егор Просвирнин — это талантливый публицист и хороший писатель, при всем том, что я совершенно не принимаю многих его воззрений. Но у российской же системы только одна реакция на сложное: они запрещают. Вот сегодня блокирован «Спутник и погром». Зачем такие сайты загонять в подполье? Ведь в подполье они перерождаются и превращаются действительно в нечто опасное. Зачем все время запрещать?