Нет. Категорически нет. Дело в том, что Гюго всегда был для Толстого образцом. «Человек, который смеётся» он называл своим любимым романом, «Отверженные» были для него одной из величайших книг. Он не скрывал своей ориентации на Гюго, как Достоевский не скрывал ориентации на Диккенса, допустим, Лермонтов — на Гёте, Пушкин — на Байрона, Некрасов — на Гейне. Это совершенно нормальная вещь. Или Михайлов — на Гейне. То есть для Толстого ориентация на Гюго была частью мировоззрения.
Между «Госпожой Бовари» и «Анной Карениной» нет практически ничего общего — прежде всего потому, что «Мадам Бовари» — роман реалистический, а «Анна Каренина» — во многих отношениях символистский и политический роман. В «Мадам Бовари» тоже, кстати, довольно много политики, но гораздо более приземлённой, героиня не олицетворяет Францию. Тогда как «Анна Каренина» — это, конечно, история о том, как Россия попытались сойти с железной дороги своей истории и попала под поезд. Не зря там железная дорога — один из лейтмотивов.
Флобер — такой гений чистописания. Он пишет действительно очень чисто, следя, чтобы ни одно слово не странице не повторялось. Толстого это не касается совсем, Толстой пишет нарочито небрежно. И даже Горький говорит, что он три раза переписывает, пока не станет действительно коряво. Совершенно разные способы организации повествования: «Анна Каренина» пронизана лейтмотивами, в «Мадам Бовари» это не совсем так, нарратив гораздо более прямолинеен.
Да и вообще при всей моей любви к «Мадам Бовари», одному из самых совершенных романов, конечно, идеи Толстого там совершенно другие. Да по большому счету и женщина там ни при чём. В огромной степени это роман о Лёвине. Вот с чем я никак не могу согласиться — так это с тем, что Карену Шахназарову Лёвин не интересен. Хотя мне, например, вот Карен Шахназаров всё равно интересен. И как бы я ни спорил с его экранизацией, но она талантлива.
Ну, я успею только зачитать следующий вопрос, потому что ответ на него должен быть долгим:
«Почему во многих мемуарах и письмах о Цветаевой говорят как об умном, но резком и неприятном человеке? Неужели люди не могут простить гению «случайные черты»?»
Видите ли, Андрей, это вообще парадокс человеческого общения. Это касается не только гениев. Люди охотно забывают то, чем они вам обязаны. Люди охотно забывают, как вы рискнули ради них жизнью. Это помнить неприятно. Но как вы отдавили им ногу — помнят охотно и с удовольствием. И больше того — чем уязвимее гений, чем он ведёт себя уязвимее, чем больше он подставляется, тем больше о нём это помнят. Пушкин — как раз самый наглядный пример.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
Ну вот, продолжаем.
«Почему Цветаевой не прощают странностей и резкостей в её поведении?»
Вот вспомните Пушкина. Булгарин после его смерти вспоминал: «Ну, можно же понять, — писал он в частном письме, не рассчитанном, конечно, на обнародование, но я уверен, что он такие вещи говорил и вслух. — Ну, можно ли было его жене не изменять ему? Можно ли было его любить, в особенности пьяного?» Это говорит Фаддей Булгарин — человек большого, как мы помним, радушия, широты и обаяния. Очаровательный был персонаж. Даже глядя на портрет, нельзя не почувствовать омерзения. Ну, Пушкину постоянно припоминали сбитые каблуки, длинные ногти, нечёсаные бакенбарды, похож был на чёрта, играл неумело, в молодости часто вёл себя бестактно, попадал в идиотские положения.
Давайте вспомним, что мы знаем о Мандельштаме. Книгу украл у Волошина, сказав, что ему нужнее. Съел моржевятину Одоевцевой, потому что ему нужнее. «Пепли плечо и молчи; Вот твой удел, Златозуб!» — стряхивал пепел за плечо, был неряшлив, клопа на нём видели. Ну и вообще… Слушайте, кто этого не помнит? Поэт — он же должен всё-таки рассчитывать на сколько-нибудь понимающую аудиторию. А если не знать, что Мандельштам великий поэт, то это страшно надменный щелкунчик такой. Права его на надменность не понятны.
Люди вообще не склонны прощать чудачества. Особенно это касается гениев. Гений всегда немного подставляется, чтобы быть попроще для окружающих. Мне это впервые, кстати, объяснил наш замечательный учитель рисования в нашей школе Юрий Николаевич Шабенков, Царствие ему небесное. Вот кто его помнит, Юрия Николаевича, тот подтвердит, что человек он был большого ума и чистоты. И вот он мне, я помню, двенадцатилетнему, объяснил, что гений всегда себя снижает сознательно, потому что он, во-первых, в таком виде доступнее, а во-вторых, он-то сознаёт свой масштаб, и поэтому подставляется, ну, просто чтобы не выглядеть настолько лучше. А люди охотно принимают эту игру в поддавки и повторяют: «Да, да, ты вот именно такой, ты именно такое ничтожество».