Что, вы думаете, Мандельштаму с его умом трудно было вести себя как нормальному человеку? Что, вы думаете, Цветаевой с её потрясающей способностью перевоплощаться в стихах, трудно было бы в жизни перевоплотиться в нормального человека? Плёвое дело! Просто у Цветаевой был девиз «Не снисхожу!», во многих анкетах заявленный. Она и не снисходила, и правильно делала. По-французски забыл как. Ne daigne, кажется. Всегда у меня было плохо с прононсьоном.
Так вот, именно эта готовность людей подхватить навязанное им гением худшее представление о гении — она поразительна. Я не буду уже говорить о том, что жизнетворчество — вообще-то, это довольно серьёзный аспект Серебряного века. И в процессе этого жизнетворчества люди часто позволяли себе гораздо больше, чем может стерпеть обыватель. Но это такая форма существования в литературе. Грех себя цитировать, но у меня был на эту тему стишок:
Ведь прощаем мы этот Содом
Словоблудья, раденья, разврата —
Ибо знаем, какая потом
На него наступила расплата.
Ведь прощаем же мы Кузмину
И его недалёкому другу
Ту невинную, в общем, вину,
Что сегодня бы стала в заслугу.
Им Отчизна без нас воздаёт.
Заигравшихся, нам ли карать их —
Гимназистов, глотающих йод
И читающих «Пол и характер»,
Буйно краток, избыточно щедр,
Бедный век, ученик чародея
Вызвал ад из удушливых недр
И глядит на него, холодея.
И смотрю неизвестно куда,
Размышляя в готическом стиле,
Какова ж это будет беда,
За которую нас бы простили.
Вот это жизнетворчество, которое мы всё-таки прощаем, по сравнению с тем, что творит сегодняшний обыватель, оно очень невинное. И больше всего поражает в русском Серебряном веке, в частности в судьбе Цветаевой, несоразмерность греха и расплаты. Грех был. Была надменность. Было иногда вызывающее поведение. Был портрет Наполеона в кивоте. Были эскапады разнообразные с Брюсовым тем же. Была пристрастность невероятная. Много чего было. Страстность. А где есть страстность — там и пристрастность. Но по сравнению с тем, что с ними со всеми случилось — ну, ребята, что мы будем на самом деле припоминать эти грехи?
«Моя жена невзначай заметила, — поздравляю вашу жену, это хорошее наблюдение, — что в Библии нет сюжета подобного такому, как в фильме «Пятый элемент», когда, чтобы предотвратить катастрофу, нужно успеть сделать конкретные действия. Я подумал: и правда. А потом понял, что вообще не могу понять, откуда это клише: надвигается глобальная катастрофа, а герои ищут древние артефакты, чтобы её предотвратить. Успевают в последний момент. Где это было впервые и в чистом виде?»
Ну, видите ли, Кирилл, это вообще можно поискать у Проппа в «Морфологии сказки». Там тридцать с небольшим исходных ситуаций ключевых. Наверное, есть и это.
Я просто вам хочу сказать, что сбор артефактов — одно, а спасение — другое. Это отдельные вещи. Совместить их довольно сложно. Совмещать их начали в компьютерных играх, если уж на то пошло, потому что там сбор артефактов — один из главных сюжетных механизмов, двигателей. Я помню, как Пелевин придумал игру «Преступление и наказание», где Раскольников гоняется за старухой, а из старухи выпадают то портсигар, то часы, то ключи — он их собирает и за счёт этих артефактов её побеждает без убийства. Ну, много было таких вариантов.
Если серьёзно, то, понимаете, в Библии и не может быть истории о сборе артефактов, во всяком случае в Новом Завете, потому что там сказано: «Собирайте артефакты не на земле, а на небе». Ну, «собирайте сокровища» имеется в виду. Так что собрать сокровище и тем предотвратить катастрофу — это не библейский сюжет.
А вообще в русской сказке часто появляется такой сюжет, где надо эти артефакты собирать и обменивать по восходящей. Вот ты получаешь клубочек — клубочек надо обменять на листик. Листик тебя приведёт ещё куда-то — и ты получишь там лук и стрелу. А лук и стрела приведут тебя к сундуку. В сундуке — заяц. В зайце — утка. В утке — яйцо. В яйце — игла, а в ней — Кощей Бессмертный. Вот такие истории. То есть артефакты не присваиваются, а обмениваются. Но вы в русской сказке (и не только в русской) можете это найти. Вообще «Морфологию сказки» Проппа я считаю полезным перечитывать всегда.