Слава, конечно, прёт. Я совершенно не против. Литература — это и есть часть актуального. Более того, это самое актуальное, что есть на свете. Вот у меня тут спрашивают, что у меня на майке написано. Это майка, которую раздавали в Creative School Writing — «Russian literature is better than sex». Да, я тоже думаю, что она лучше — хотя бы потому, что она дольше. Не скажу, что она чаще, но она дольше. Вот.
Что касается вашего вопроса. Как говорил Варлам Шаламов: «В лагере за месяц максимум, а чаще и раньше, за три дня, налёт культуры и цивилизации снимается с любого, срывается даже». Видите ли, Слава, человек вообще существо адаптивное. «Человек не вошка, ко всему привыкает». В этом смысле адаптивность к дурному ничем не хуже и ничем не реже встречается, нежели адаптивность к хорошему. Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Так ведь к плохому — ещё быстрее. Человек легко себя отпускает.
Солженицын говорил, что любовь, как велосипед: если не едет, то падает. Но не только любовь, а вообще жизнь, как велосипед: если нет движения, есть падение. В России это и случилось, когда прекратилось движение. Сначала замедлилось. Помните, как у Бродского в «После нашей эры»: «Но мы плывём, мы движемся, плывём. Империя похожа на трирему…» Ну, там она застряла и не двигается. Так вот, и здесь — когда нет движения, происходит падение. И ксенофобия полезла из людей. И полезла из людей… Да много чего. И алчность чудовищная, и высокомерие страшное.
Но хочу вам сказать другое. Я много раз тоже уже говорил, но не вижу греха повторить: эпохи целостные, стилистически монолитные воспитывают людей замечательных, воспитывается сильное поколение. Скажем, не важен вектор, важна монолитность. Ужасна была эпоха Сталина, чудовищна, но она породила людей, которые в 39-м году составляли элиту ИФЛИ, составляли «Завтра была война» Васильева, поколение Когана, Кульчицкого, Смелякова не в последнюю очередь. Это люди, сформированные ужасным временем, сумевшие победить в войне и создать оттепель.
Тогда как отвратительная эпоха семидесятых годов, полусвободная, породила половинчатых людей — людей, которые в чём-то мягки, а в чём-то тверды: в отстаивании своих интересов тверды, в отстаивании общечеловеческих ценностей абсолютно конформны. В сталинских шарашках формировались такие люди, как Сахаров и Курчатов, такие как Гинзбург, такие как Ландау или Королёв, а в обществе шестидесятых формировались люди, которые действительно принадлежали к поколению очень половинчатому и очень, я бы сказал, конформному.
Поэтому сегодняшняя эпоха, например, с её абсолютно беспросветным абсурдом и с авторитарным стилем, и с полным моральным падением — она уже формирует ответ на это довольно серьёзный. И этот ответ мы все с вами наблюдаем. Это не только молодёжь. От противного, да? Ещё раз повторю любимую мысль Томаса Манна: абсолютное зло сплачивает людей, имеющих представления о добре. Их временные разногласия становятся вторичны, маловажны.
«Скажите пару слов о Се́вере Гансовском». «Севе́ре» правильно.
Ну, видите ли, Севе́р Гансовский (которого незаслуженно обвиняют в стукачестве с лёгкой руки Довлатова, но никаких серьёзных доказательств этому нет) был выдающимся писателем и художником, кстати, иллюстратором первого издания «Улитки» в «Байкале». Он был, мне кажется, превосходным новеллистом. Во всяком случае, две его новеллы… Ну, «Стальная змея» — само собой, но две его новеллы войдут, я думаю, в золотой фонд мировой фантастики. Это прежде всего, конечно, «Полигон». Кстати, одно из ярчайших диссидентских сочинений, напечатанное впервые то ли в «Науке и жизни», то ли в «Технике молодёжи» — ну, в каком-то из журналов, где настоящая фантастика находила прибежище. И второй рассказ — «День гнева», самый сложный.
Кстати, насчёт «Дня гнева». Вот мы недавно разговаривали с коллегами и пытались понять, а как мы его интерпретируем. Это история, принадлежащая к очень важной сюжетной ветке мировой фантастики XX века. Это связь ещё, конечно, с «Островом доктора Моро» Уэллса, с «Собачьим сердцем» Булгакова, с «Разумным животным» Мерля. В какой степени мы можем рассматривать превращение человека в животное? И что собственно делает животное человеком, если оно превращается? Что делает человека человеком? Ну, ведь недостаточно же пересадить яичники и гипофиз, как у Булгакова и показано. Вот эти отарки, странные эти разумные медведи у Гансовского.