Великий писатель, по-моему, детский. Сотник, Кори́нец… Корине́ц и Кова́ль — три Юрия, которые сделали детскую литературу такой прелестной в семидесятые годы. И добавил бы я, конечно, и… Ну, во всяком случае самый смешной. И нельзя не добавить Томина с его «Каруселями над городами» или «Шёл по городу волшебник», ещё один Юрий.
«Как вы думаете, почему Толстой уклонился от описания сцены грехопадения Анны, а отделался фразой «их желание было удовлетворено»? Не образуется ли прореха в художественной ткани романа?»
Нет, не образуется. Я вам больше скажу: как раз в художественной ткани этого романа такое описание было бы неорганично. Я же говорю: «Анна Каренина» — роман символистский и в наименьшей степени физиологичный. Там физиологии совсем нет. Что мы помним про Кити? Её тонкие пальцы, с которых она перед родами снимает кольца. Что мы помним о Лёвине? Бороду. О Стиве — полные румяные щёки. О Кити — бантики. О брате Николае — его чудовищную худобу.
Но, в принципе, «Анна Каренина» — роман как раз в наименьшей степени физиологический. «Война и мир» — гораздо более физиологичен. Это роман с уклоном в символизм, в абстракцию. И во всяком случае пейзаж — например, голуби в день свадьбы Лёвина или облака, когда он размышляет, помните, когда они принимают новую форму и дают ему надежду новой жизни, на покосе, — как раз пейзаж там гораздо более значим, чем в «Анне Карениной». И природа там — главная стихия. А человеческие страсти как-то её оскверняют. Всё-таки это поздний, зрелый Толстой, который от плоти уже всё больше старается освободиться. В этом смысле «Анна Каренина» — такой бродящий, переломный роман.
«Расположите в порядке убывания вашего интереса: писать, читать, говорить».
Вы правильно расположили. Писать и читать, пожалуй, на одном уровне. Писать мне сейчас интереснее просто потому, что я хочу написать то, чего я ещё не читал. В этом смысле тут больше новизны. «Вот то, что хочется мне прочесть, лишь сам могу сочинить», — тоже была такая цитата.
Говорить я не люблю. Не знаю почему. В последнее время, ну, я зарабатываю этим. Я зарабатываю уроками в школе, лекциями и семинарами в Creative School Writing, но как-то мне даже физически стало трудно много говорить — наверное, потому, что лета клонят к уединению. Я охотно говорю с близкими, ближайшими людьми. С матерью могу говорить вообще сколько влезет. Мать, привет! Мне очень жалко, что ты в санатории и мы с тобой общаемся в основном по телефону. Столько всего есть обсудить! Ну, ничего, я скоро приеду. Много есть чего обсудить всегда с сыном, хотя он такой тоже немногоречивый у меня мальчик. Со студентами своими я люблю поговорить, это интересное дело.
Но в принципе разговоры, вот даже такие милые, как сейчас, когда я физически слышу теплоту вашего отклика и получаю интересные вопросы… У меня всё время возникает вопрос о моём праве на это говорение. Я же духовным учителем себя не считаю и к этому не стремлюсь. Поэтому… Ну, как? Мне хочется больше сейчас послушать. Проблема в том, что слушать не очень есть чего.
«Почему, по мнению Выготского, дети сопереживают Лисе в басне «Ворона и Лисица»?»
Потому что дети всегда сопереживают трикстеру, сопереживают игре, и почти никогда — праведнику. На эту тему есть замечательный рассказ Гектора Манро (более известного как Саки), который называется «Рассказчик» — там, где хорошую девочку съел волк, и дети в восторге от этого волка. Это прелестный рассказ, и я вам его рекомендую как такой феномен детской психологи, довольно жестокий.
«В университете мне говорили, что любой перевод — потеря 30 процентов содержания. Что приобрела и потеряла Библия благодаря русскому языку?»
Никита, не берусь отвечать на этот вопрос, не настолько знаю оригинал — ни греческий, ни… Знаете, есть мысль Андрея Кураева, что пока притчи Христа не переведены обратно на арамейский (а он занимался такой работой), мы не видим множества рифм, каламбуров, отсылок. То есть всё-таки и Христа надо тоже знать в подлиннике. Думаю, что ответ на ваш вопрос может дать только очень грамотный библеист, вроде Кураева, Мещеринова, других богословов. Но то, что вы этот вопрос задаёте, уже выдаёт в вас вдумчивого читателя.
«Обязательно скажите о микроновеллах Кафки, в которых проявляются новые грани его таланта по сравнению с «Замком» и «Процессом». Я имею в виду «Посейдона», «Нового адвоката», «Прометея». Почему в его романах ничего похожего не встречается? По-моему, его микропроза редко упоминается и анализируется».
Игорь, попробую. Хотя из всех микроновелл Кафки мне больше всего нравится «Верхом на ведре». Ну, сейчас посмотрим. Это у меня есть.