Что касается вашего жениха. Вот то, что он живёт далеко от вас — это очень плохо. Почему бы вам не жить рядом? Мне кажется, что вообще в двадцать лет, ну, в период с двадцати до тридцати очень важно, чтобы рядом с тобой была девушка, девушка любящая и понимающая, чтобы ты именно в период, когда тебе предстоит карьерное и человеческое становление, привыкал смотреть на себя любящими глазами. Это важное дело. И я думаю, что у вас получится это. Сейчас я знаю много таких пар, которые не съезжаются. Ну, простите меня, дурака, но я совершенно не могу этого понять. Я могу нормально переносить одиночество. Я даже люблю одиночество иногда, когда работаю. Но в принципе я совершенно для него не создан.
И мне не понятно — а чего вы не живёте вместе-то вообще? Условий нет? Найдите условия. Просто, может, он оттого и пьёт, что он живёт без вас? Вы же, судя по письму, очень грамотная и умная. Жить рядом с умной девушкой — это лучшее лечение от алкоголизма. И вообще, если вы меня сейчас слышите, жених Тани, пожалуйста, внимите и перестаньте! Это как Булгаковский… Был такой писатель, автор книг о вреде алкоголизма. Вот посмотрите мою статью «Блаженный Булгаковский» — она вас, может, позабавит. Вот он всегда там писал такие учительные брошюры: «Терзание одно», «Жалость взяла» и так далее. Ну, чего хорошего, да? «Ждёт-прождёт бедная жена, а муж пропивается в кабаке». Лубки такие выпускал и световые картины. Ужасно трогательно это. Учительная функция русской литературы — великая функция, и нельзя её забывать. В общем, жалко всё это, грустно. И бросайте, пока не поздно.
«Эстетика всегда оптимистична, а у искусства нет других задач, кроме поиска новых форм и создания шедевров, говорите вы. А если это эстетика архаики? Правильно ли я вас понял, что Рифеншталь со своей «Олимпией» отличается от Эйзенштейна с его «Иваном Грозным» тем, что первая занималась эстетизацией мерзости добровольно, сознательно и радостно, а второй делал это вынужденно и скрепя сердце? Иначе получаются двойные стандарты».
Да нет, я не думаю, что Эйзенштейн делал это вынужденно. Напротив, он искал совершенно искренне, искал такую тоталитарную эстетику, в этом преуспел, поэтому я не люблю фильм «Иван Грозный». Вот Леонид Козлов когда-то мне заказал статью о нём и очень на мою статью обиделся, потому что я писал, что это такое тоталитарное, статуарное кино, и без коньяка его сегодня смотреть невозможно. Вообще он написал, что это нахальная отписка, а не статья. Ну, я очень любил Леонида Козлова, поэтому я не стал с ним спорить, конечно. Его книга о Висконти гениальная. А вот в Эйзенштейне мы расходимся.
Я не считаю «Ивана Грозного» великим художественным произведением. Жолковский считает, я не считаю. Ну, есть разные мнения. Мне кажется, что величайший фильм Эйзенштейна — это «Бежин луг», судя по тому, что от него осталось. Нравится мне, естественно, «Броненосец». Нравится кое-что в «Октябре». А вот «Иван Грозный», «Александр Невский», по-моему, не достойны его таланта.
Тут в одном штука. Понимаете, мы же смотрим «Ивана Грозного» как на собор без крыши — там нет третьей части, там уже во второй очень сильно ускоряется действие и начинается разнообразие приёмов. Как только Эйзенштейн вышел за пределы статуарной и авторитарной эстетики, вот этого такого сплошного картинного театрального действа — так сразу же серия легла на полку. А третья, судя по сценарию, должна была быть ещё более динамичной.
Мне кажется, чтобы здесь сама динамика повествования (абсолютно, кстати, сталинистского и совершенно с опоэтизированной смертью Малюты Скуратова, все дела), эстетика повествования сама вступала в противоречия с авторским замыслом. Всё ускорялось. И я вам больше скажу: финальная сцена, где Иван стоит у моря (в эскизах Эйзенштейна она названа «Один»), она свидетельствует скорее о крахе, нежели о победе, о ничтожности человека, его диктатуры по сравнению с природой, которая гораздо диктатурнее, гораздо авторитарнее. Я уже не говорю о том, что сохранившийся фрагмент третьей части, где Штадена принимают в опричники — «Взять, взять в опричники!» — это довольно страшный кусок. «В английском подворье» или как это называлось? Не помню. Но, видите ли, там уже Грозный — хищный и страшный. Там мы видим вырождение и перерождение.
Если бы трилогия о Грозном была завершена, мы бы увидели совсем не то, что написано в сценарии, и совсем не то, что задано в первой серии. Мне кажется, сюжетом фильма было бы размывание канона. Но коль скоро мы не видим третьей части, говорить можно только гипотетически. Так что Иван Грозный — это не такая простая картина, как кажется.