«Шандор Пе́тёфи — если не тема лекции, то небольшого рассказа».
Ну, Шандор Пе́тёфи… Я, наверное, неправильно всё-таки произношу. Видите ли, это такой «венгерский Гейне». У поэтов и прозаиков бывают такие странные двойники. Мы будем сейчас об этом говорить применительно к Кафке и Акутагаве. Вот мне кажется, что… Ну, во-первых, он был, конечно, первоклассный поэт, что нельзя не увидеть и в переводах. Во-вторых, его таинственная смерть, исчезновение, слухи породившее… Вот поэт канул, его видели в последний раз во время битвы — а дальше без вести пропал. Это замечательный пример такой абсолютно поэтической и в каком-то смысле идеальной судьбы.
Кстати говоря, Лорку, о котором меня спрашивают, ведь тоже никто не видел мёртвым — и это породило миф о том, что некий таинственный, раненый, выхоженный в монастыре, и без языка, и, скорее всего, лишившийся речи, но всю жизнь молчавший и только записывавший, скорее всего, был выжившим Лоркой. Мы не готовы признать, что Лорка погиб. Так же и с Миклошем Ра́дноти… Радно́ти, о котором у Самойлова замечательное стихотворение, помните: «Как сумасшедший старик кричал, что он Радноти Миклош». Когда поэт исчезает без вести — это всегда такая и страшная судьба, и одновременно в каком-то смысле высокая, идеальная.
«В своих передачах вы несколько раз цитировали стихотворение Новеллы Матвеевой об утраченной библиотеке Ивана Грозного: «Что читал душегубец? Не знаю. Мне как-то не важно». Эти строчки меня зацепили. Я пытался найти это стихотворение. Увы, «Яндекс» отсылает к вашим передачам и статьям».
Я сейчас попытаюсь найти это стихотворение. Но, вообще-то, оно есть в сборнике «Караван», который прекрасно составил Евгений Витковский. Там есть все лучшие стихи Новеллы Матвеевой, и в том числе вот это. И моё любимое «На дне морском, на глубоком дне, где все друг друга едят» тоже есть там — это из последних стихотворений, ну, из поздних, скажем так. «Караван» вышел за десять [шестнадцать (в 2000 году)] лет до смерти Матвеевой, но практически всё лучшее, что она написала, он туда как-то умудрился включить. И у меня есть благодаря всё тому же Юрию Плевако, нашему ангелу-хранителю, у меня есть эта книга в электронном виде. Сейчас я всё найду.
[Стихотворение, о котором идёт речь:
Книголюб
Между мудрых вопросов бывают вопросы некстати.
— Что читал Иван Грозный?
— Да когда ж ему было читати?!
На пол сброшен Сенека, недочитан Светония свиток...
Так и рвут человека меж читалкой и комнатой пыток!
Да, большая толпа в его комнатах книжных возилась...
На замашках царевых, наверно, сие отразилось;
Как-никак, среди КНИЖКОВ чинились кровавы затеи!
Да не все книголюбы такие уж вам книгочеи.
Жертв истошные вопли неслись из подвалов протяжно.
Что читал душегубец? Не знаю. Мне как-то не важно.
Что писал? Не берусь рассудить. Вероятно, указы.
Ряд угроз. Патологию. Страшные длинные фразы.
Но, склонясь, как над розана недорасцветшею почкой,
Ищут нежность потомки под грубой его оболочкой.
И среди его свойств (меж пытаемых криком и воем)
Образованность! — вот что запомнилось больше всего им.
Мирный нрав у меня... Не могу же назвать «шелудивцем»
Я того, кто писательства знак начертал над всеобщим убивцем,
Поэтическим перлом почтя нецензурщину всяку
В бесноватом письме, продиктованном думному дьяку.
1985
Мелодия для гитары (Аргус, 1998), стр.206.
Караван (Гудьял-пресс, 2000), стр.367.]
«Знал ли Пестель рецепт процветания России?»
Нет конечно. А кто же его знает? Просто у него была та самая энергия заблуждения.
«Зачем Тарковский ввёл в фильм о Рублёве новеллы о языческом празднике?»
Это каждый отвечает сам. Мне кажется, для того чтобы более полно показать дух той России. Ведь его задача какая? Показать, как формируется Рублёв, каковы источники его гения, каковы истоки его искусства. Истоки этого искусства — они и в усобицах, и в пытках, и в татарском нашествии, и в религии, и в язычестве. Они во всём — и в скоморошестве, и в пейзаже, и в пытках, в личной его трагедии, в обете молчания. Искусство вырастает из всего вот этого.