Кстати, тут спрашивают меня:
«Кто первооткрыватель этого приёма, когда в финале появляются иконы?»
Я думаю, что Пастернак, потому что… Понимаете, вот как Житинский говорил: «Ты рассматриваешь доктора Живаго как неудачника. И в конце ты узнаёшь, что он был гением». Вот стихи… Или как Вознесенский говорил: «Весь роман — как дом, а стихи — как застеклённая веранда, которая придаёт дому его чудо, его душу». Это приём довольно распространённый сейчас. Но мне кажется, что наиболее наглядно он выражен именно в финале «Андрея Рублёва», где вы три часа видите зверства, а в конце под гениальную музыку Артемьева из этих зверств, из этих коней, стоящих под дождём, вырастает вот это — вот эти пейзажи, эти лица, эти глаза. Вот в той сцене, когда костёр становится цветным на последних семи минутах фильма, я не видел людей, которые могли бы сдержать слёзы. Ну, это совершенно каменные должны быть люди, чтобы в момент этого проявления цвета в картине не зарыдать. «Рублёв» — гениальная картина. Она наивная в каких-то отношениях, но в каких-то — совершенно великая.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
Ну, я возвращаюсь ко всякого рода вопросам. По идее, мы сейчас должны уже, конечно, лекцию о Кафке читать, слушать. Давайте попробуем.
Вот спрашивает тот же Юра Плевако:
«Каким образом стихотворение Новеллы Матвеевой «Мышонок Тарасик» (там «Путешественник») было посвящено вам?»
Ну, таким и было, что я попросил об этом посвящении, потому что… Я вообще редко чего выпрашиваю у поэтов, тем более у своих литературных учителей, но стихотворение про Тарасика мне кажется таким важным и таким умным, и таким личным, и оно настолько про меня как-то, понимаете, что я попросил — и она посвятила. Ей было не жалко. Если кто не помнит:
Серый мышонок Тарасик
Продал свой белый матрасик,
Продал свой стол и комод
И устремился в поход.
В лодке из корочки дынной
Плыл он по речке пустынной,
Плыл, догоняя парóм.
Грёб лебединым пером.
Вдруг непогода завыла,
Стало не видно залива,
Дынная корка трещит,
Серый мышонок пищит:
«Всё-таки тёплая норка
Лучше, чем дынная корка…
Ох! Ай-ай-ай! Ой-ой-ой!
Я возвращаюсь домой!»
Снова упрямый Тарасик
Выкупил белый матрасик,
Выкупил стол и комод,
Тихо и мирно живёт.
Но временами Тарасик
Думает: «Если бы разик,
Только разок или два
Мне
Увидать
Острова!..»
Ну и так далее. Там довольно длинное произведение. Я ужасно его люблю, и поэтому попросил. Ну а Матвеева, в отличие от Окуджавы, очень редко посвящала свои вещи кому бы то ни было. Она не любила делать посвящения и часто их не перепечатывала. Но поскольку я всё-таки был среди учеников и часто попадался на глаза, то вот мне она это подарила.
Теперь поговорим про Кафку, или вернее — про двух наиболее близких, как мне кажется, писателей-модернистов. Просто они какая-то копия друг друга — и по склонности к обработке фольклорных сюжетов, и по доминирующему чувству вины, очень типичному для модерниста, и по сюрреализму своему. Это Кафка и Акутагава. И они прожили почти одновременно, и умерли почти одновременно. И смерть Кафки от туберкулёза тоже, конечно, сродни самоубийству Акутагавы. И вся жизнь Кафки самоубийственная. Это безумная такая саморастрата, самоограничение совершенно монашеское.
Кстати, вот Набоков в своих лекциях о Кафке вспоминал, что он ездил с ним довольно часто в одном вагоне Берлинского метро. Он сразу узнал его, увидев на фотографии, потому что эти воспалённые огромные глаза вперялись в него напротив. И у него не было сомнений, что это именно он, особенно когда он узнал, что в этом районе Кафка жил с Дорой или ездил туда к Доре на свидания. И вот Набоков задаётся вопросом: «Что я мог бы ему сказать?» Нечего сказать было. Только одно, наверное: что вот тот жук, который у него описан, навозный жук… А он по множеству примет полагал, что в «Превращении» именно навозный жук имеет место — с его куполообразным хитиновым покровом, с его спинкой круглой, с его лапками, даже с его пятнышками на брюхе. Он говорил, что у этого жука есть крылья. То есть, в конце концов, он мог улететь и присоединиться к другим радостным жукам, которые катают свой навоз.