Лично мне кажется, что самый исповедальный и самый яркий текст Кафки — это «Письмо к отцу». Оно написано не просто так. Это письмо не только к отцу, рассчитанное, конечно, только на частное чтение. Это в каком-то смысле письмо к XIX столетию, письмо к старой Европе, к старому еврейству, письмо к старому миру, который навязчиво пытается сделать из него коммивояжёра, чиновника, верного еврея, семьянина, человека традиции, а он не может к ней принадлежать. Весь ужас Кафки — это ужас от соседства с традицией.
Скажу больше — из всех его рассказов мне больше всего нравятся три: «Голодарь», «Сельский врач» и «В исправительной колонии». «Голодарь» — это как раз исповедь модерниста, который умирает, потому что не может найти еды, которая была бы ему по вкусу, нет такой. Помните? Ведь голодарь — он голодает, доведя искусство голодания до невероятных высот, потому что он ничего не может есть. Ему вся эта еда кажется невкусной, поэтому он доходит до состояния практически полного исчезновения. Это блестящая мысль.
Что касается «В исправительной колонии». Такой страшноватый сон — он не о тоталитарном социуме как таковом. И конечно, здесь нет пророчества о тоталитаризме. Это вечная кафкианская притча о законе. И там высказана та же мысль, которая была почему-то особенно очевидна в Германии и Австро-Венгрии, и она довольно часто там в литературе повторяется. Мне лучшей новеллой Генриха Манна, который новеллистом был, по-моему, посильнее Томаса (Томас лучше писал романы, а Генрих — рассказы), лучшей новеллой Генриха Манна представляется мне «Отречение» — рассказ о страшной связи садизма и мазохизма, о подчинении диктаторства. То, что диктатор, искренний диктатор, истовый, верящий диктатор сам становится жертвой своей диктатуры, Кафкой замечательно предсказано в этом рассказе «В исправительной колонии».
А особенно страшно вот то, что в логике кошмара у Кафки всегда есть, — это страшная связь наказывающего и наказуемого, такой стокгольмский синдром. Если помните, часовой и заключённый там начинают почти сразу обниматься и потом играть весело и по-детски, толкая друг друга. Вот эта страшная амбивалентность, страшная готовность заменить одну роль на другую — это очень там внятно чувствуется. И это предсказание, которое во многом определило тоже катастрофу фашизма.
Ну и почему я люблю «Сельского врача»? Потому что там впервые очень точно угадано… Хотя это сон, но сон, подлежащий интерпретации. Там впервые очень точно угадана роль искусства. Не может этого юношу сельский врач исцелить. Он, влекомый своими страшными конями (я думаю, что это метафора дара), влекомый страшной природой своего дара, он может лишь стеснить больного в его постели, но вылечить, исцелить вот эту дикую рану с червями на его боку он не может. Этот мир обречён. Это догадка Кафки, которая много раз потом всплыла в мировой литературе.
Я, кстати, думаю, что одновременно, не сговариваясь… Конечно, Булгаков его не читал, но «Записки сельского врача» во многом дышат тем же чувством… «Записки юного врача»! «Сельского» — это, уж простите, оговорка, но не случайная. Он же сельский там. «Записки юного врача» как раз, по-моему, об этом. А вот Шукшин наверняка читал Кафку, и поэтому «Шире шаг, маэстро!» — я думаю, это такой интересный привет «Сельскому врачу». Потому что Шукшин гораздо более начитанный писатель, чем принято думать, чем принято диктовать разнообразными почвенниками, вписывающим его в свои ряды. Он был всё-таки выпускник ВГИКа, горожанин по образу жизни и очень начитанный человек.
Теперь что мне хочется сказать о «Замке»? Конечно, пророчество Кафки о природе тоталитаризма с лёгкой руки Ахматовой («Всё это придумывал Кафка и Чарли изобразил») — это, конечно, отчасти верно. Но дело в том, что тоталитаризм, по Кафке, гораздо глубже, я бы сказал — иудаичнее. Потому что Кафка рассматривает человека в иудейской традиции. Для него главное — закон. Страж закона — главная фигура. И не зря, кстати говоря, именно с притчи о законе начал Орсон Уэллс свою блистательную, лучшую поныне экранизацию «Процесса». Ну, там конкуренция небольшая.
Дело в том, что «Процесс» — это ведь не роман о тоталитарном социуме, это роман об участи человека в мире. Все приговорены, никто не знает за что. И идея послушания, и идея бунта, которую Йозеф К. пытается как-то реализовать, — они одинаково бесперспективны. Идея смерти — это идея позора. Помните, когда он умирает, он думает о том, что этому позору суждено будет пережить его. Но ведь смерть — это самый большой позор, это абсолютное унижение.