Чуть-чуть не дописан «Замок». Там оставались две-три главы, в которых, по свидетельству Брода, инженер… землемер К. получал разрешение жить в Замке, но уже умирая. Это тоже метафора вовсе не тоталитарного государства с его диким бюрократизмом. Нет, это метафора жизни, потому что разрешение жить, осознание своего raison d’être, причины быть, осознание смысла своей жизни мы получаем, как правило, перед концом, когда оно нам уже не нужно. И разрешение быть — оно такое явление посмертное, как посмертная слава, настигшая Кафку.
Мне кажется, кстати, кажется, что Кафка написал лучшую эротическую сцену в европейской литературе — это сцена соития в Замке, когда вот этот инженер блуждает и задыхается в чужой плоти. Этот ужас чужого, ужас наслаждения, которое граничит с пыткой, вот эта страшная теснота. Кстати говоря, другая лучшая, любимая моя эротическая сцена — это где Хома Брут погоняет Панночку. Вот та же история со страшным и сладким томлением, подступающим к сердцу. Вот это, по-моему, то же чувство, которое очень остро почувствовал Кафка.
Конечно, Кафку часто называют «гением страшного», «человеком, работающим в эстетике страшного». В чём тут дело? Мне кажется, что он в известном смысле, конечно, ученик Эдгара По, отчасти — Гоголя. Во всяком случае самый страшный кошмар Эдгара По и Гоголя — погребение заживо, клаустрофобия — этот мотив очень остро у Кафки присутствует. Отсюда его тяга к свободе, тяга вырваться как-то из любых пределов. Клаустрофобия была ему свойственна. Отсюда же, мне кажется, его страх перед семьёй, потому что с собственной семьёй ему было тяжело, а новой семьи он не заводил. Мне кажется, что сексуальный его опыт был весьма велик, и он переживал секс, любовь всегда как одну из форм зависимости, о чём наглядно свидетельствуют «Письма к Милене» — чего там говорить, довольно страшный документ. И в «Дневнике» это есть. Но к этому всегда примешивалось вот именно острейшее чувство страха, которое, мне кажется, не зря присутствует во всей великой литературе.
Много раз тоже я уже говорил о том, что страшное нельзя подделать. Можно легко, с помощью нехитрых приёмов насмешить читателя, можно его прослезить, растрогать, давя коленом на слёзные железы, можно его даже в некотором смысле, ну, мотивировать, одухотворить. Но вот напугать его — это нужен гений, нужен талант человека, который очень остро чувствует ритм. Страх — это же вопрос ритма. И вот поэтому гений чаще всего выражает себя в страшном — как поздний Тургенев, как Достоевский во «Снах», как Толстой в «Арзамасском ужасе», в «Записках сумасшедшего». «Записки сумасшедшего» Толстого, на мой взгляд, далеко оставляют позади гоголевский текст. Ну, не будем выставлять отметок писателям.
Но что принципиально у Кафки? Его интерес к страшному — на самом деле это глубокое чувство иррациональности мира, потому что закон всё время пытается подчинить мир себе. Но закон бессилен, диктатура бессильна, мир страшен. И что бы человек ни пытался с ним делать, как бы он не давил… В этом смысле «В исправительной колонии» очень чётко показывает обречённость тоталитаризма. Не зря главный герой-повествователь там чужестранец — человек, для которого странны и чужды эти обычаи. Я бы сказал, что для Кафки страшное — это в каком-то смысле вызов тоталитаризму, вызов закону. Потому что ужас мира закону не подчиняется, а как бы закон и иррациональное — это два отдельных ужаса, два разных ужаса.
Конечно, Кафка работает в логике кошмара. Вот как Лукьянова совершенно правильно писала, что первый признак кошмара — болезненное внимание к деталям и нечёткость главного. Все мелочи прописаны, а главное ускользает, и оно размыто, оно сомнительно. Это классическая примета кошмара.
Но мне кажется ещё важным, что страшное в мире Кафки в каком-то смысле даже освобождает от повседневности, оно выглядит убежищем. Да, Грегор Замза превратился в отвратительное насекомое. И это в каком-то смысле метафора того самого сверхчеловечества, которое случилось с Кафкой. Для своих родителей, современников, коллег, даже для собратьев по писательскому ремеслу он был отвратительным насекомым. Но всё-таки лучше быть жуком-навозником или тараканом, или кем хотите, чем каждый день ездить на службу, чем быть коммивояжёром. Помните, он там, проснувшись, говорит: «Что же за беспокойная у меня работа?» Он и превратился-то в этого жука оттого, что на работу ходить больше не хотел. И страшное в кафкианском мире в каком-то смысле спасение от обыденности. А самое страшное — это иррациональность окружающего.