В конце концов, и свободу, и оттепель, и антисталинскую революцию, и перестройку, всё-таки боле умеренную по своим масштабам, чем в 56-м году, потому что тогда шок был гораздо больше, — всё-таки это сделали люди 20–24-го годов рождения, поколение, которое на три четверти было выбито или ранено, или искалечено войной. Поэтому говорить здесь… Вообще из 24-го года, по-моему, уцелел только каждый четвертый. Поэтому здесь говорить о каком-то… Ну, каждый третий в оптимальном сценарии. Говорить здесь о каком-то тихом самосохранении системы невозможно. Ее самосохранение — это наша смерть, к сожалению. Тут ничего не поделаешь. Она нами питается. Поэтому хочется надеяться, что самосохранение системы вступит всё-таки в некоторое противоречие с самосохранением нации, которое для меня, например, всё-таки значительнее и выше.
«Я в растерянности от дебатов Навального и Стрелкова, — да все в растерянности. — Для меня авторитет Навального и авторитет Запада совершенно равноценны. Не пойму, к кому больше прислушиваться».
Ната, прислушивайтесь к себе. И авторитет Запада, и авторитет Навального не без пятен. Вам следует, как мне кажется, очень сильно скорректировать подход. Навальный — это не вождь. Потому что в той системе, которую строит Навальный (я уже много раз об этом говорил), в сетевой структуре вождю места нет. Навальный не вождь этой системы, он просто лицо этой системы, его видно. Но если Навального, не дай бог, вытеснят за границу (о более печальных вариантах я не хочу и думать), система не исчезнет, она начнет выдвигать следующих. Там есть взаимозаменяемые персонажи. Вождизма в кругу Навального нет. Наверное, есть какой-то подхалимаж вокруг него. Не знаю, я не видел. Но он не уникален. Вот в чем дело. Поэтому вы не прислушивайтесь к нему. При всех его замечательных качествах он человек, а не вождь. И это очень важно.
«Расскажите о Григории Горине. Что вы считаете основной темой его творчества?»
Видите, дорогой primorchanin, Горин — не исследованный автор, не понятый, потому что он жил среди нас еще очень недавно. Генезис его очевиден — это Брехт и Шварц. Он, конечно, прежде всего мастер театральной сказки. Потому что новеллы Горина — ну, такие, например, как замечательный совершенно «Потапов», экранизированный Абдрашитовым, или не менее удачный «Случай на фабрике» (забыл, как она называлась точно), или чудесное «Что-то синее, в полосочку…», или «Хочу харчо», или совместные монологи с Аркановым из вот этого… про рояль в кустах — всё-таки это маргинальные для него жанры. Прежде всего он прославился как сценарист и драматург, автор замечательных действительно пьес — прежде всего это, для меня во всяком случае, «Забыть Герострата», «Тот самый Мюнхгаузен», конечно.
Он афорист очень четкий, в отличие, кстати, от Шварца, который силен не афоризмом, потому что у Шварца таких расхожих цитат сравнительно немного: «У меня мать кузнец, отец прачка!»; «Всех учили, но зачем ты был первым учеником, скотина?»; «Первыми сбежали сахар и масло — удивительно нервные продукты». Но Шварц ценен (вот странное дело) не афоризмами, он ценен пафосом («Куда вы пойдете — туда я пойду. Когда вы умрете — тогда и я умру»), такой детской, андерсеновской, иногда жестокой, иногда сентиментальной, но прямотой и простотой.
Горин — это именно такой Шварц, прошедший через искушение шестидесятыми годами. Это поздний Шварц, которого мы не увидели, который не успел осуществиться. Шварц умер молодым человеком, по-моему, в 58-м году. Он умер от сердечного приступа. Долго болел все последние годы, писал мало и скупо. Но что-то мне показывает, что он написал бы гораздо больше, если бы он дожил до настоящего признания. Всё-таки он умер задолго до того, как Дракон стал идти широко по стране, задолго до того, как «Голый король» стал классикой. Он успел застать «Обыкновенное чудо», триумф «Обыкновенного чуда», но себя классиком он не только не ощущал, а он смеялся над этим. И когда ему подносили приветственный адрес: «Вы — Андерсен! Вы — наш Перро! Вы — наши братья Гримм!» — от Театра комедии акимовского, он над этим хохотал. У него никогда не было понимания, что он вообще взрослый писатель. Он всегда говорил: «Вот, буду писать прозу, буду учиться». Писал эти свои знаменитые записные книжки в амбарных книгах дрожащим почерком.
Но Шварц — это всё-таки писатель еще по-настоящему не прошедший через самое главное разочарование. Он его предсказал. Его Ланцелот понял, что души-то после Дракона дырявые и мертвые, но этот Ланцелот как бы остановился в третьем действии. Мы все сейчас живем в третьем действии Шварца. У него в третьем действии всегда временно побеждает зло. Потом, в четвертом, происходит добро.