«Мой племянник шестнадцати лет весной сказал, что некоторые пьесы Горького ему понятнее и ближе, чем чеховские. Учитель его высмеял и сказал, что у него плебейский вкус. Он с удовольствием прочитал «На дне», «Дачников», «Вассу» в обеих редакциях. А сформулировать ответ не могу, хотя я с ним отчасти согласен».
Миша, я глубоко убежден, что Горький — драматург эффектный, гораздо более эффектный, чем Чехов, но и гораздо более слабый, конечно. У него драматургические удачи скорее случайны. Случайно получилось «На дне», куда он вставил Толстого, и пьеса приобрела живой нерв, живую злость — потому что Толстой выругал первоначальный замысел пьесы, и Горький обиделся, и его туда вставил в виде Луки. Полуудача — «Старик», довольно сильная пьеса, испорченная размытым финалом. Там гениально нагнетается напряжение в первых двух актах, а в третьем рассасывается в никуда. Интересная пьеса «Фальшивая монета», такой наш ответ на «Фальшивый купон» Толстого.
Но в принципе, конечно, Горький драматург слабый именно в силу того, что у него все герои разговаривают одинаково, с большим количеством тире, и они проговаривают то, что у Чехова остается за сценой или в подтексте. У Горького такая почти брехтовская стилистика, герой выходит и начинает говорить либо «Я очень хороший», либо «Я очень плохой».
Вот я сейчас ради собственных нужд профессиональных пересмотрел последний фильм Абрама Роома «Преждевременный человек», картину, которую почти никто не знает и из которой с точностью просто до миллиметра получилась михалковская «Неоконченная пьеса для механического пианино», вплоть до буквальных цитат. И Калягин в одной из главных ролей играет почти то же самое, и знаменитое четверостишие «Жан так много пил и ел» — все переместилось: и все интонации, и проблемы, и общее ощущение ленивой, скучающей, гниющей интеллигенции. Только Роом инсценировал неоконченную пьесу Горького, а соответственно неоконченную пьесу Чехова «Платонов» (или законченную, но раннюю «Безотцовщина», и «Платонов») экранизировал Михалков. Но по сути дела, Михалков, конечно, снимал пастиш на темы «Преждевременного человека». Его картина глубоко вторична, она лучше сделана, но она не первая.
Так вот, мне представляется, что как раз пьеса Горького, она потому и получилась хорошо, что она не была закончена. Она не была наделена законченностью, буквальностью, такой, я бы сказал, проговоренностью его более завершенных и совершенных пьес. Во всех его пьесах, будь то «Достигаев», будь то «Булычов», будь то «Враги», «Мещане», «Дети солнца», «Дачники», «Васса» — везде герой выходит и все про себя говорит. Особенно, конечно, обратите внимание на эту однотипность названий: «Мещане», «Дачники», «Враги» — это все попытка социального среза и бросания обвинения в лицо очередным ужам от очередных соколов. Об этом совершенно правильно написал Корней Чуковский: «Мир Горького, мир его драматургии особенно, разграфлен, как конторская книга: слева ужи, справа соколы». Драматургического действия сильного нет почти никогда. Образов сильных, ярких нет. Почти все предсказуемо, и в общем, довольно скучно это смотреть.
Вот в «Старике» он попытался сделать триллер, но он взял там тему интересную: человек, которого обидели, и он теперь всех ненавидит. Поэтому у меня возникло ощущение, что там такая тоже полуслучайная удача. Он гениальный новеллист, вот чего у него не отнять, он замечательный рассказчик. А с Чеховым как драматургом ему тягаться, по-моему, не следует, потому что чеховская пьеса — это жанр, Чеховым изобретенный. В этом жанре очень многие потом стали писать. Я думаю, что Чехов — настоящий отец театра абсурда. А в жанре Горького пьесы писать, по-моему, бессмысленно.
«Россия во все времена славилась интеллектуалами, гуманитариями, по академикам мы переплюнули всю Вселенную. А бытие хромает на обе ноги, живем в режиме постоянной катастрофы. Весьма логичное противоречие разрешается, если определить интеллектуальную элиту как коллаборационистов, паразитов, уклоняющихся от конкретных форм общеполезного труда».
Ну знаете, если вам любой интеллектуал кажется уклоненцем от общественно полезного труда, то вам в архаику — в ту самую, о которой мы сейчас говорили. По-моему, неинтересно об этом говорить и неинтересно вам возражать. Элита не может быть в коллаборации, потому что элита собственно и завоевывает. С кем она коллаборирует тогда? Тогда уж скорее в коллаборации находится не элита, а номенклатура, которая эту элиту охраняет, или наоборот, в свою очередь, пытается как-то ограничивать. Но это все равно сложный разговор, не имеющий отношения к вашей гипотезе. Вообще расценивать всех интеллектуалов как беглецов от физического труда — это такой типично шариковский подход: «Зачем думать — трясти надо».