Видите, в чем дело? Конечно, лучше писать, еще что-то, чем водку пить, но… И вот об этом замечательная поэма Вадима Антонова «Графоман», напечатанная когда-то в «Литучебе» и меня глубоко перепахавшая в 83-м году или в 82-м. Дело в том, что в литературе каждый платит независимо от того, талантлив он или нет. Ужасно, что и бездарь, и графоман, и гений платят одинаково, независимо от художественного результата. Вот это, может быть, в литературе самый печальный и самый обидный парадокс, да? Ну, умирают ведь тоже все, но просто живут все по-разному.
А вот в литературе только время ответит на вопрос: гений ты или графоман? И то даже время не всегда отвечает — ну, например, как в случае с Хлебниковым. Мы до сих пор не знаем, гений ли он или графоман. Славистам удобнее считать, что гений; другим — что просто очень одаренный сумасшедший; третьим — что это удивительно чистый, инфантильный, притягательный человек, но при этом абсолютно несостоятельный поэт и никакой ни математик и не мыслитель. То есть это вечная проблема. Никто не даст нам избавления, никто не даст нам ответа. Переоценка ценностей — вещь неизбежная. Поэтому самое печальное в литературе — это то, что судьбу-то ты выбираешь, а результата-то у тебя нет никогда. То есть слава в лучшем случае есть.
«В предисловии к «Котловану» Бродский утверждает, что стилистическое изобилие в литературе начала века было формой социального эскепизма. Какое объяснение столь широкой палитре находите вы?»
Я говорил много раз о том, что Серебряный век возник в ситуации теплицы — страшно перегретое, закрытое герметичное пространство. Политическая несвобода, помноженная на ситуацию модерна, который развивался в уродливых, патологических условиях этой теплицы, как плесень на ее стеклах, такая зеленая, извилистая, божественно красивая плесень.
Потом, видите, какая штука тоже. Мы с вами в прошлый раз говорили о Кафке, о том, что ситуация вины естественна для ситуации модерна. Модерн наиболее пышно расцветает в тех системах, где наиболее развит консерватизм. Чем консервативнее страна, тем сильнее отталкивание, тем резче старт, тем больше это модерн. Поэтому в России такой взрыв, действительно такое разнообразие повествовательных техник происходит именно оттого, что страна чрезвычайно консервативна, и поэтому новое расцветает, вот эти ростки сквозь асфальт с необычайной силой прут. Ну, можно, конечно, сказать, что разнообразие нарративных техник — это компенсация полного отсутствия техник политических. Политики нет, она сразу вырождается в черносотенство или большевизм. А вместо жизни разнообразной существует разнообразная литература.
«Многие виды творческой деятельности требуют работы в команде. Что делать, если ее нет?»
Воспитайте. Идите в школу, попытайтесь создать театральную студию. Люди воспитываются в процессе совместной деятельности. Понимаете, ну нет другого способа пока еще, не придумано. Вам Господь может послать единомышленников, но зрелых, готовых — не может. Это к вопросу вашего воспитания. Мне повезло — я счастлив в учениках. Вот как раз вчера я посидел очень неплохо со своими выпускниками из МПГУ, вспоминая что-то, о чем-то говоря. Мгимошная моя команда остается мне верна и мною колоссально любима. Второе поколение «Прямой речи» меня не забывает, слава богу, спасибо. Только воспитать вы можете учеников, друзей, единомышленников, коллектив. Команда формируется в процессе.
«Пруста тяжело читать. Я его перечитывал много раз. Начал читать вслух и слушать себя. Это даже не поэзия, это музыка. А к Монтеню вы тоже плохо относитесь?»
Нет. Кто я такой, чтобы плохо относиться к Монтеню? К Монтеню я не отношусь никак. Я его уважаю вчуже. Это как бы мне ничего… Вы знаете, у Хармса была такая таблица, он вешал на стену эту таблицу — «Писатели, давшие миру и моему сердцу много». Вот Монтень дал многое, моему сердцу — ничего. Поровну там у него (у Хармса) дали только Гоголь и Майринк, остальные были вопросом сугубо субъективного выбора. Мне Монтень не дает ничего.
Что касается Пруста. Знаете, наверное, все зависит от перевода. Ну, Кушнер читал в оригинале и говорит, что музыка прямо. А что касается… я не знаю… Ну, наверное, перевод Баевской (он вышел еще не весь, ну, то, что вышло) Елены Вадимовны, дочери замечательного филолога Вадима Баевского, Царствие ему небесное. Вот переводы Баевской более музыкальные, как мне кажется. Она работает сейчас над третьим томом. Посмотрим, что будет. В переводах Любимова Пруст, по-моему, не звучит. Ну, строго говоря, я в переводах Любимова не очень люблю и «Уленшпигеля». Мне кажется, что у Горнфельда лучше перевод. Ну, как-то вот, знаете, и «Кола Брюньон» тоже как-то не ахти. Опять-таки не берусь судить. Это не совсем мое, не мое дело.