Обычная история какая? Пошлый муж, возвышенная женщина, его интересы, любовь к художнику. А он показывает, какая пошлость. И этот художник Дымовский, и эта любовь к этому художнику, и эти увлечения дилетантов, и этот ее уголок в стиле рюс. «Вышло очень мило, повесила лапти». А на самом деле — человек абсолютно лишенный души. Вспомните, как Дымов везет ей икру, сыр и белорыбицу, а она говорит, отправляет его: «Давай-ка привези мне немедленно платье! Как же ты, дуся, поедешь? Привези мне сейчас! Я должна быть в розовом», — а в лице что-то лосиное, медвежье. Ой, ужасно!
Конечно, он переписывает этот романтический мир. То, что Левитан обиделся, я могу понять, потому что даром что Дымовский явно талантливый художник, это очевидно, но он пошляк здесь такой типичный. Правда, муж Кувшинниковой был на самом деле тюремный врач, так что Чехов его из профессиональной солидарности облагородил. Но в любом случае Дымов гораздо талантливее всех этих людей.
Другое дело, что как объективный художник он… Рябовский, Рябовский художник. Да, конечно. Он и Дымова сделал пошловатым, и друзей его сделал скучными. Рябовский пошлый по-одному и уныл по-одному, а Дымов — по-другому. Так что Рябовский, этот замечательный художник — он сам по себе, может быть, и не пошляк, он поставлен в пошлую ситуацию. Но там одинаково унылы все.
Вот это, кстати, интересная мысль в «Попрыгунье», что она-то отвратительна, без разговоров, но другое дело, что и Дымов, который попускает, позволяет ей все эти пошлости… Там высказывает же эту мысль, эту мораль врач, его коллега, который, помните, там все пел: «Укажи мне такую обитель». Он говорит: «А какая нравственная сила! Молодой ученый, надежда науки! Терпел все, брал какую-то работу для того, чтобы платить за эти подлые тряпки!» Ну, в этом же есть не только нравственная сила. В этом есть и попустительство. Ведь если бы он встряхнул как следует, сказал бы: «Ты что, матушка, творишь?!» — может быть, все стало бы иначе. Может быть, она бы одумалась раньше. Так что Дымов тоже, знаете, очень сомнительная альтернатива Рябовскому.
Хотя все эти мысли в рассказе Чехова автором нигде не прописаны прямо. В этом прелесть чеховской прозы, в которой и положительные герои чаще всего пошляки, и отрицательные — тоже. Просто огромный столб света установлен рядом со всем этим мелким мельтешением мелких людей.
Ну, теперь — об Уэллсе.
Конечно, лучшее, что можно, по-моему, по-русски прочитать об Уэллсе — это книга моего друга Максима Чертанова (он же Маша), вышедшая в серии «ЖЗЛ». В Англии эту книжку весьма высоко оценили. И Уэллс действительно там предстает не сочинителем развлекательной фантастики, а властителем дум, глубоким политическим мыслителем тоже.
Конечно, Уэллс написал довольно много. И зрелый Уэллс ничем не хуже раннего. И конечно, огромная популярность такого его романа, как «Когда спящий проснется», не затмевает совершенно ранних его шедевров. Но, в принципе, говоря об Уэллсе, мы говорим прежде всего о четырех книгах — «Война миров», «Остров доктора Моро», «Человек-невидимка» и «Машина времени». Вот это уэллсовский канон, из которого выросла вся фантастика XX века.
Конечно, Уэллс — первый фантаст в современном значении слова. Жюль Верн — не столько фантаст, сколько популяризатор науки, потому что нравственные вопросы, связанные с прогрессом, связанные с развитием истории, он ставит в последнюю очередь. Он не мыслитель, конечно. Хотя он такой банально довольно, хотя очень благородный, твердый, добрый прогрессист.
Уэллс ставит именно великие нравственные вопросы. И кроме того — что всегда будет великой его заслугой — он создатель удивительной атмосферы готической. Вот в этом смысле он такое же порождение викторианской Англии, как и Конан Дойль, как и Шоу, как и Киплинг, но прежде всего — Уайльд и Честертон с их мрачными сказками, с их любовью к детективу, к расследованию, к триллеру и хоррору, как хотите, к мистике.
Другое дело, что у Уэллса вот это страшное связано прежде всего с атмосферой непонятного, чужого. Это, конечно, страшная картина Лондона, который на закате одержим этими инопланетянами, захвачен инопланетянами. И страшная картина раздевания человека-невидимки, который сбрасывает нос, который исчезает на наших глазах.
Тут отражение двух главных страхов конца XIX века. Применительно к человеку-невидимке это миф об исчезновении материи, когда вдруг оказалось, что материя (миф, с которым Ленин так оголтело воевал) неизмерима, необнаружима. Нет материи, все это сплошное впечатление, сплошная дырка вместо твердого тела. Вот этот миф об исчезновении материи для XX века очень важен, потому что и человек как бы исчез. То, что мы видели на месте человека, оказалось сложнейшей суммой биологических, исторических, экономических обстоятельств. И возникает вопрос: где же всё-таки человек? «The Invisible Man», «Человек-невидимка» (впоследствии так назывался замечательный роман-притча Ральфа Эллисона, наиболее известная американская книга второй половины XX века) — это, конечно, феномен исчезновения человека. У Эллисона человек исчезает под действием конформизма, конформности, он приспосабливается.