Но, понимаете ли, в целом советское кино куда более жестокое по своему посылу, куда более, может быть, даже безнравственное, если угодно, в этом посыле. «Умри любой ценой! Вот непременно умри! Пока ты не умер, ты не герой», — и так далее. Это кино было гораздо более личностным, психологичным и человечным. Даже в «Сталинграде» у Бондарчука, который, казалось бы, фильм-опера и совершенно оперное по своему жанру действо, есть живые герои. Ну, это потому, что русская актерская школа все-таки не дает уж окончательно их стереть.
Я очень уважаю голливудских артистов, которые все приняли, по сути дела, систему Станиславского из рук Михаила Чехова. Вот так шло это преемство. И Голливуд сегодня играет ничуть не хуже лучших российских артистов, а может, и лучше значительно. Но в «Дюнкерке» этого нет. И при всей формальной новизне замысла эти хаотически рассказанные и так точно смонтированные при этом истории не складываются в единую сагу. Посыл более чем банален.
И вот парадокс, что жестокие фильмы, такие как, скажем, чухраевская «Трясина» с ее вот этим пафосом героизма и с ненавистью к дезертиру… Я с Павлом Григорьевичем Чухраем говорил, и он считает этот фильм слишком жестким. Но при этом «Трясина» была человечнее. Но при этом даже киноэпопея «Освобождение» несла какой-то более живой посыл и предлагала более живых героев. Ведь мы жалеем и любим тех, кого мы успели узнать и почувствовать.
В «Дюнкерке» этого совершенно нет. И страшно сказать — невзирая на все совершенство съемок, очень часто доминирующей моей эмоцией была тоска зеленая. Мне показалось, что там есть скучные куски. При том, что это совсем не длинный фильм, и в общем он достаточно динамичен. Но при всем при этом, понимаете, сделать громкое кино, в котором бы вы могли реально почувствовать себя в кабине или на маленьком суденышке, или на молу под бомбежкой — все-таки это не значит приблизиться к пониманию войны. И я бы не сказал, что война — главная героиня этого фильма. Все-таки ужас войны здесь транслируется технически, а не психологически. При всем при том, конечно, Нолан — выдающийся деятель киноискусства.
«Привет! — привет и вам, Леша. — В одном опросе определяли лучших героев произведений Дюма. На первом месте оказался Атос, на втором — Шико. Неужели народу нужны философы и шуты?»
Шико не шут. Шико — это рыцарь, который находится в маске шута. Ну, как Бегемот находится в маске кота. Горбунов очень точно его сыграл. Шико — это универсальный специалист в кулинарии, в драке, в интриге, в юморе, в скачке. Он на самом деле, конечно, такой тип Генриха Наваррского. И в качестве Генриха Наваррского, если бы его заменили вдруг случайно, он бы правил Францией не хуже и действовал бы не хуже ничуть. Шико — в том-то все и дело, что он скрывается под личиной шута, как герой, скажем, Алексея К. Толстого. Под этой личиной можно прятаться. Помните, когда боярин Дружина Андреевич в шутовском колпаке вынужденно разоблачает Грозного — и грозно звенят эти бубенцы! Шико — вынужденный грозный шут.
«Роман Тургенева «Рудин» мало кто читал. Герцен писал, что «Рудин — это Тургенев Второй, наслушавшийся философского жаргона Бакунина». Чем может увлечь «Рудин»? »
Натальей, прежде всего. Но, видите ли, «Рудин» — все-таки первый роман Тургенева. Это слабая книга. Он сам этого не скрывал. Это неопытный писатель. Он рос очень быстро. Но обратите внимание, что его вершина — роман «Отцы и дети» — четвертый. Сам он считал «Рудина» повестью. Это первый эпический опыт у него. После этого в «Дворянском гнезде» и особенно в «Накануне» он уже нащупал свой тип романа, который потом определил весь европейский мейнстрим.
Обратите внимание, что Тургенева называют самым западным из русских писателей. Но это не потому, что он был под влиянием Запада, а потому, что Запад был под его влиянием. Почитайте романы французов до Тургенева, романы-фельетоны. Почитайте, что писал Флобер до знакомства с Тургеневым. Ведь Тургенев дал русской и французской, и британской в том числе прозе (кстати, Моэм на это ссылается) русский аристократизм, русское изящество, русскую способность ничего не договаривать до конца. Ну, может быть, это не столько аристократизм, сколько личная особенность деликатной довольно и временами даже робкой тургеневской натуры, ничего не договаривающей до конца. В отличие от Толстого, «срывателя масок», Тургенев как раз деликатно маскирует главные темы, главные проблемы своих романов. Вот где полифония, а вовсе не у Достоевского.