Вообще Орлов был замечательный изобретатель, фабульный конструктор. Понимаете, он умел писать интересно, и поэтому его читали. И московскую мифологию создал он. Вот правильно совершенно Елизавета Пульхритудова нам говорила, что две было попытки создания московского мифа в пику петербургскому — Булгаков и Орлов. Булгаков строил свой миф на Воробьевых горах и в центре, а Орлов — в Марьиной роще. И хотя, как она говорит, может быть, это и «Булгаков для бедных», но все-таки это замечательная конструкция. Ну, мы орловскую Москву полюбили и узнали. Не говоря уже о том, что многое из его романов ушло в язык.
Услышимся через три минуты.
РЕКЛАМА
Продолжаем разговор.
Вот Эльдар меня поправляет, что в прошлой передаче… значит, музыку к «Рублеву» писал не Артемьев, а Овчинников. Спасибо, принято. Соответственно, из писем, успевших сейчас прийти…
«В своей лекции про Луначарского вы сказали, что безответной любви не бывает. Не могли бы вы подробнее развить эту мысль? Ведь в жизни и в мировой литературе есть столько примеров безответного чувства».
Она бывает, но она, как правило, следствие недостаточной разборчивости. Просто если человек полюбил чуждое, принял чужое за свое, то тогда бывает безответная любовь. Но в принципе это не любовь. Это влюбленность, это увлечение. Настоящая любовь безответной не бывает. Таково мое глубокое убеждение. Потому что любовь — это всегда слияние людей похожих, в чем-то разных, но в механизме душевных реакций, в скорости этих реакций, в книгах, которые в детстве прочитаны, в общих паролях каких-то, в темпераменте это все-таки люди похожие. Иначе, мне кажется, неинтересно. Иначе просто нет общего языка, нет общего бэкграунда.
Мне известны были случаи, когда влюблялись друг в друга люди в принципе абсолютно несхожие, но это было скорее формой любопытства. Иногда это любопытство, этот взаимный интерес были так сильны, что людей на несколько лет хватало. Но долговременная сотворческая любовь, которая является в сущности постоянным сотворением себя, постоянным сотворением мира, — это, по-моему, возможно только в случае достаточно глубокого родства. Во всяком случае, я не видел других примеров. Ну, вы спросили меня — я говорю о своем опыте. Я никогда не видел невзаимных чувств. Потому что обычно, знаете, с первого момента же понимаешь что-то по жесту, по слову, «разговору, взору, вздору, в соседе прозреваешь двойника», как писал один поэт. Вот такие вещи, мне кажется.
«Посетил вашу лекцию о «Собачьем сердце», где вы подвели итог: животное не может стать человеком. Но испанский фильм «Ева» поднял другой вопрос и ответил положительно: робот, который обрел свободу, может стать человеком».
Глеб, до испанского фильма «Ева» был русский фильм «Приключения Электроника» и соответствующий роман Евгения Велтистова. Не может робот стать человеком. Не может машина перепрограммировать сама себя. Не может медный таз вообразить себя деревянным. На эту тему Станислав Лем в «Маске» все возможное сказал. Мне так кажется. Я с этим солидарен. Дело даже не в том, что животное не может стать человеком. Дело в том, что человек не может преодолеть собственные границы и перейти в иной биологический вид. Помните, как Банев в «Гадких лебедях» боится стать мокрецом, а ему объясняют: «Это только врожденное. Можно только родиться».
Мне грустно это говорить, но, видимо… Понимаете, сам-то я думаю, что человек все-таки воспитуем. Но вот у Булгакова было мнение другое. Булгаков полагал, что «кому велено чирикать — не мурлыкайте!». И если человек попытается эти границы нарушить, ему отплатят — профессор Преображенский обратно превратит его в собаку. Я боюсь, что здесь вот то самое — невоспитуемость, непревращаемость. Хотя вот Стругацкие при всей своей любви к Булгакову смотрели на вопрос совершенно иначе. Они верили в Теорию воспитания. Они верили, что с помощью чуда, с помощью шока, может быть, даже с помощью толпы павианов, как в «Граде обреченном», можно с человеком что-то сделать, можно, по крайней мере поставить его в тупик и заставить думать. Но ведь те же Стругацкие уже в «Попытке к бегству» 62-го года изобразили машины, поток машин, которые неостановимы, которые не пустишь никогда по другому маршруту. И никаким бластером, никаким скорчером, никакими собственно технологиями XXII века не остановишь ход вещей. Поэтому я склонен думать, что люди действительно должны понимать свою нишу, каждый из нас. Я свою нишу понимаю и не пытаюсь стать кем-то другим.