«Одиноко ли вам в литературе? Не чувствуете ли вы себя выброшенным из нее?»
Наташа, хороший вопрос, такой сострадательный. Ну, как? Это же, понимаете, вечная ситуация, как у Горького: вот эти люди — они отвержены или отвергнувшие? Это мир их отверг или они не захотели жить в этом мире? Я действительно нахожусь вне литературы, как собственно и вне народа. У меня несколько моих поэтических вечеров недавних так и назывались — «Вне народа». Я действительно в литературе как-то существую неинституционализированно. Я не печатаюсь в толстых журналах, потому что толстые журналы — это, по-моему… при всей любви к ним, я их охотно читаю, но все-таки это отмирающий вид, отмирающий жанр. Я не участвую в литературных мероприятиях, не езжу давно на книжные ярмарки. Получаю периодически какие-то литературные премии или номинируюсь на них, но, видит Бог, ничего для этого не делаю.
Мне кажется, что литературная жизнь закончилась как таковая. В общем, литературная жизнь — это то, что вы пишете и читаете. А то, что меня не очень жалуют в каких-то уже сложившихся литературных иерархиях — ну, как-то, наверное, я староват уже, что ли, и великоват, чтобы в них как-то встраиваться. Я сам себе литературная иерархия. И я работаю в своем жанре. И здесь у меня конкурентов нет. Конечно, каким-то литераторам (возможно, менее удачливым, возможно, более закомплексованным) периодически нравится меня называть куплетистом и частушечником. При этом они… Я помню, Владислав Сурков или Натан Дубовицкий, кто-то из них назвал меня «частушечником всея Руси». Ну, это все-таки, на мой взгляд, гораздо лучше, чем быть имитатором всея Руси. По крайней мере, частушка — честный жанр.
Но я этим далеко не ограничиваюсь. У меня есть серьезная лирика, которая кому-то нравится, кому-то не нравится. Есть книжки, есть романы. Есть литературоведение. Есть вот этот жанр. Людям нравится периодически меня из литературы выкидывать. Ну, как называла это Новелла Матвеева — «запихивать меня в колыбель». Вот кому-то нравится называть меня частушечником, кому-то — просветителем, а кому-то — беллетристом. Это их проблемы. Наверное, я им чем-то мешаю. Да, действительно, наверное, на моем фоне они начинают сомневаться в своем совершенстве.
Я не могу сказать, чтобы меня это совсем не трогало. Но это нормальный вообще способ бытования в литературе. Сейчас нельзя встраиваться ни в какие ряды. Сейчас можно быть только одному. Когда-нибудь, потом, когда у нас обозначится, может быть, литературная борьба или какие-то новые поводы для раскола, будет о чем говорить. Но участвовать в борьбе западников и славянофилов сегодня — простите, это безнадежный анахронизм. Уже давно выродилось и то, и другое. Уже давно существуют гораздо более серьезные и новые оппозиции.
Поэтому мне кажется, что я существую в литературе наиболее органичным образом. Я нахожусь вне каких-либо литературных групп, институций и, если угодно, кланов. Есть самый лучший буддийский способ смотреть телевизор — это не смотреть телевизор. У меня есть такое ощущение, что вот где я — там и литература. А люди, которые… Ну, это мой способ писать, мой способ жить и работать. Люди, которым обязательно надо состоять в иерархиях, участвовать в фестивалях и получать премии, присуждаемые теми или другими кланами, — ну, наверное, эти люди в чем-то ощущают себя недостаточными. Наверное, им бы тоже хотелось существовать независимо. Ну, ничего не поделаешь. У меня есть спасительная журналистика, есть разное многопольное хозяйство, в котором я и существую. А вариться в каком-то литературном котле…
Чувствую ли я литературное одиночество? Нет, не чувствую, потому что у меня есть много литературных друзей, много пишущих товарищей. Они есть в разных странах: есть в Штатах, есть в Израиле, есть в Москве, в Петербурге, в Англии есть несколько замечательных друзей. Ну, в общем, слава тебе господи, я этим-то не обделен — коллегами, с которыми мне интересно и которым я могу почитать новые вещи. Ну, их человек тридцать-то есть. Другое дело, что… В Украине, кстати, очень много. Другое дело, что с годами как-то, понимаете, все меньше испытываешь радости, что-то новое написав. Раньше, бывало, напишешь стих — и всем его рассылаешь или радостный звонишь читать! А сейчас как-то это занятие стало приносить… ну, понимаете, не то чтобы меньше удовольствия, удовольствие сохранилось, а радости меньше и меньше уверенности в том, что это хорошо. С годами я в себе сомневаюсь больше. Это верно. Но, к сожалению, эти сомнения может вылечить не друг, не самый доброжелательный отзыв, а только сам я могу себя успокоить. Ну, иногда кто-то из студентов скажет доброе слово. Вот им я почему-то верю.