«Помогите, пожалуйста, разобраться с бунтами элит в XVIII веке: Стрелецкий, а затем Волынского, эсеровский мятеж и мятеж Тухачевского. В XIX веке один Декабристский. А какой второй?»
Ну, видите ли, как раз Декабристский бунт — это бунт Пестеля, бунт типологически сходный, как мне кажется, с бунтом Тухачевского. Он как раз второй. Это когда люди, которые принадлежали к элите, люди, которые принадлежали к спасителям Отечества, оказались в результате раздавлены, оказались уничтожены, потому что аракчеевщина этих офицеров всячески подавляла. Их бунт соприроден бунту Волынского и бунту Тухачевского. Они не захотели становиться винтиками. Это как раз окончание революционного периода.
А собственно первый бунт — как мне представляется, это уничтожение комиссии Сперанского. Видите ли, в эпоху Александра I все шло довольно тихо, сглаженно. Революция осуществилась в виде дворцового переворота. А бунт элит, первый бунт элит, не желавших реформ, — это сильное противодействие комитету Сперанского, который закончился в результате его отставкой и роспуском этого комитета. Здесь тоже все осуществилось сверху. Но дело в том, что в окружении Александра с самого начала контрреформаторские силы были сильнее реформаторских. Вот поэтому крах этого комитета мне представляется… Это не то что бунт элит, а это первое такое движение контрреформаторов. Второй бунт элит — это, конечно, декабристы. Это восстание людей, которые, подобно Пестелю, Тухачевскому и Ходорковскому, не захотели превращаться в винтики новой системы. Так мне кажется. Ну, у вас есть шанс всегда интерпретировать это иначе.
«Можно ли считать музилевского «Человека без свойств» единственной допустимой формой существования трикстера, утратившего или не развившего в себе потенцию к чуду?»
Артур, музилевский «Человек без свойств» — это, безусловно, сатирический и, безусловно, плутовской, роман, имеющий очень серьезные черты трикстерского повествования. Ведь обратите внимание, вопреки слухам, «Человек без свойств» — смешная книга. Она не скучная. Ну, во всяком случае, первый том не скучный. Второй — там он уже, мне кажется, начал расплываться. Но в любом случае это увлекательное и смешное чтение. Не то чтобы в трикстере угасла здесь потенция к чуду, а просто здесь трикстер выбрал иной путь — он все-таки предпочел стать конформистом, именно человеком без свойств.
Обратите внимание, что человек без свойств у Музиля — это не значит человек в футляре, это не значит человек без лица. Совсем нет. Он без свойств именно потому, что он не попадает в оптику окружающих. Он умнее, сложнее, интереснее. Он невидим для них, а вовсе не то, что он такой человек-невидимка. То, что впоследствии в «Invisible Man» у Эмерсона [Эллисона] проявилось с такой силой, а вовсе не в « Invisible Man» Уэллса, вот в этом новом человеке-невидимке. Человек, который выпадает из оптики современников. Так мне всегда это казалось. Хотя тоже каждый будет это трактовать по-своему. Вы извините, что я сейчас отвлекся на письма, но в почте очень много интересных вопросов.
«Как вы относитесь к Александру Гордону? Как вам его появление в таком шоу, как «Мужское и женское»? И согласились бы вы вести такое шоу, если бы много денег предложили?»
Никакая работа на телевидении меня сейчас не устроила бы. Это работа для людей, желающих гореть в аду.
Что касается Александра Гордона. Мне всегда казалось, что этот человек, еще начиная с программы «Процесс», которую вели они с Киселевым [с Вл. Соловьёвым], очень легко меняет по необходимости актерскую маску, легко доказывает любую, иногда совершенно противоположную его собственной точку зрения. Мне кажется, что в этом человеке (при большом таланте, конечно) есть некий демонизм, такой достаточно сильный и малоприятный соблазн, демонизм высокомерия. Еще в его программе «Хмурое утро» я видел такую очень нравившуюся многим барскую насмешку над слушателями, презрение к ним. И мне кажется, что из этого демонизма довольно легко вырастает и его нынешняя позиция. А потом, мне кажется, что он к очень многим вещам относится недостаточно серьезно. Для него многое, как мне представляется, объект игры. Может быть, он будет утверждать вещи противоположные. Может быть, он будет говорить, что он как раз ни во что не играет, а абсолютно серьезен.
В принципе, большая проблема его — мне кажется, это все-таки нереализуемость его как художника, и отсюда некоторое озлобление. Мне кажется, что если бы он больше занимался собственно художеством и, может быть, имел бы больше способностей к этому, он бы не участвовал во многих вещах, которые, честно говоря, меня сегодня просто шокируют. Во всяком случае, политические программы, в которых он появлялся, мне кажется, гораздо ниже его таланта и репутации.