«Разрешите наш давний спор с молодым человеком. Кто оказал большее влияние на умы слушателей, о ком больше помнят и кто, подобно Бобу Дилану, заслуживает Нобеля по литературе — Цой или Высоцкий? Лично у меня нет сомнений, что Цой».
Катя дорогая, ну, мне кажется, смешно об этом спорить. Конечно, Цой поэт гораздо меньшего масштаба, чем Высоцкий. Да собственно говоря, и не поэт… Хотя, кстати, у моего любимого редактора на «Дожде» Саши Яковлевой любимая песня — как раз «Дерево» Цоя. Я эту песню как-то не замечал раньше, а послушал сейчас и понял, что это прекрасно. Но все равно ни Цой, ни Башлачев, никто из русского рока, даже Шевчук, мне кажется, при всем его влиянии ни по глубине, ни по темпераменту с Высоцким не сравнимы. Можно БГ, наверное, сравнивать, хотя это совсем другое дело. БГ — это вообще фигура для России новая, такой русский индус, русский индуизм, фигура нетипичная и появившаяся внезапно. Такое странное развитие буддистской темы в русской культуре — ну, каких-нибудь «Алых сугробов» Шишкова. Вот что-то такое. В русской культуре, перефразируя Мандельштама, конечно, лепечет индийских арф родник. Но БГ — это действительно очень новое явление.
А Цой, по-моему, с Высоцким совершенно не сопоставим. Хотя это замечательный актер, прекрасный музыкант, очень яркий шоумен (в этом слове я ничего оскорбительного не вижу), но культ Цоя мне всегда представлялся совершенно непонятным. И в отличие от Алексея Дидурова, моего старшего друга и учителя, я в поэзии Цоя никогда никаких откровений не наблюдал.
«Не кажется ли вам, что в России наступает новый застой? Нет литературной дискуссии. Две затяжные войны и вялотекущие бойни. Это может продлиться и десять лет. У меня на днях была дискуссия с товарищем: кто подхватит власть после краха империи? Я думаю, что не условные гиркинцы и тем более не условные навальненцы. Будет что-то третье. Может быть, распад».
Знаете, Саша, я не думаю, что распад. Россия сцементирована довольно крепко и матрицей своей, которая будет, конечно, меняться, но все же, и культурой, и языком, и традицией (простите за это ужасное слово), и чем хотите. Все это есть, конечно. Но, по моим ощущениям, действительно придет, возможно, что-то третье, действительно не гиркинцы и не навальненцы. Этим третьим могут быть технократы. И вот на это я надеюсь, на это мое главное упование.
Впрочем, не исключены сюжеты с новой перестройкой. Не исключены и сюжеты с перерождением власти изнутри. Не исключен хрущевский сюжет. Много есть вариантов. Ничего не исключено. Пока наибольшую опасность представляет сюжет большой войны. Здесь я согласен с Александром Морозовым, который, правда, ссылается на мнение некоего своего друга, политолога южноевропейского. Сюжет большой войны, потому что Россия не просто активно перевооружается, а потому что война — это такой способ загонять проблемы вглубь, не решать их, а именно загонять вглубь. Этот сюжет возможен. И мне кажется, вот он самый страшный. Его бы я очень не хотел, потому что… Кстати говоря, вот он может привести и к распаду, и к массовой гибели, и к чему хотите, к любым катастрофическим последствиям. Может к гибели человечества привести.
Поэтому самое главное, что сейчас, по-моему, можно делать — это всеми силами противостоять войне. Ну, есть вещи хуже войны. У меня собственно об этом и «Июнь» написан. Но надо помнить, что война ни одной проблемы не решает. Война губит на самом деле новое поколение. Просто это еще один способ затормозить на пути к модерну. Так мне кажется. Вот если не будет войны, то, считай, мы дешево отделались.
«В «Слепящей тьме» перед казнью Рубашов приходит к пониманию, — ну, роман Кестлера имеется в виду, — что человечеству все-таки необходим балласт предрассудков. Значит ли это, что перед лицом смерти в нем победил тот самый человек, которого Ходасевич призывал смести с горошиной земли?»
Не совсем так. Не человек. Потому что как раз Ходасевич говорит о маленькой доброте. Но этой маленькой доброты больше всего не хватало в XX веке. Знаете, попытки стать сверхчеловеком, выдавив из себя человеческое, они приводят к тому, что человеческое замещается соединительной тканью, а никакой сверхчеловек в результате не возникает. Но то, что Рубашов подумал о балласте предрассудков — понимаете, это странно перекликается со «Свиданием с Бонапартом». Не знаю, читал ли Окуджава «Слепящую тьму». Думаю, не читал. Помните, там у него один из героев говорит: «Нам нужен хладный гранит Невы, чтобы он охлаждал наши горячие головы. Даже если это будет хладный гранит Петропавловки или хладный гранит петербургских набережных». Действительно, какой-то такой балласт предрассудков или, может быть, тормозов, да, он по Окуджаве был нужен. Говорил же сам Окуджава: «Но родина есть предрассудок, который победить нельзя». Да и что такое будет вообще человек без предрассудков? Это, мне кажется, довольно страшная была бы картина.