Тут есть хороший вопрос от Миши замечательного такого. Прислал он мне отсканированную «Красную новь» с «Дневником Шуры Голубевой» (это такой очерк Глеба Алексеева «Дело о трупе») и спросил меня, что я думаю об этом тексте, насколько он аутентичен.
Этот текст стал известен в свое время благодаря литературным беседам Георгия Адамовича. Адамович на него откликнулся, потому что его поразила подлинность. Он, как и в будущем его однофамилец Алесь Адамович, очень любил литературу факта, литературу подлинности, сверхлитературу так называемую. И он пишет, что этот дневник, конечно, бесхитростен и глуп, но любовь и смерть — всегда любовь и смерть, даже если это любовь и смерть ткачихи, банкаброшница, с комбината, расположенного где-то близ Оки в маленьком городе. Даже если это глупая семнадцатилетняя девочка, которая влюблена в своего Серко, безграмотна абсолютно и дневник свой заполняет идиотскими стишками. Я склоняюсь к мысли, что это никакой не дневник, что это стилизация. Много есть фактов, наводящих на мысль, что это Глеб Алексеев, хороший прозаик, ныне совершенно забытый, стилизовал дневник тогдашней девушки.
И вот посмотрите, какая интересная вещь, на самом деле, будь я чуть лучшим организатором литературного процесса, я бы издал сейчас антологию забытой прозы двадцатых годов. Ведь понимаете, проза двадцатых годов существовала, это на поверхности только «Цемент» Гладкова, а были же на самом деле и более серьезные книги, просто они немедленно осуждались. И я говорю не о «Повести непогашенной луны» Пильняка, Пильняк как раз из самых известных писателей двадцатых годов, наряду с Бабелем, Зощенко, и даже Мариэттой Шагинян. Но это верхний слой, первый ряд литературы. Олеша…
А был второй ряд, и вот этот второй ряд занимался очень сложной проблемой — проблемой советского мещанства. Даже, я бы сказал, это было не мещанство, а это был тот именно переломный момент, примерно, я думаю, это год 23–25-й, когда советский проект уперся в нежелание массы дальше эволюционировать, когда всем захотелось изящной жизни. Это НЭП, то, что получило впоследствии название «угара НЭПа». Что для этого времени характерно? Свободная мораль, дико всех опять взволновавшая, но только на гораздо более вульгарном уровне, чем это было в Серебряном веке, проблема пола.
И тогда появляются рассказ Романова «Без черемухи», который Жолковский, например, считает одной из лучших русских новелл двадцатых годов, появляется малашкинская знаменитая «Луна с правой стороны», которую сейчас со страшной силой переиздают. И в общем, ничего в этом нет, наверное, дурного, но все-таки книга-то пошлая, что говорить, и при этом очень советская. Появляется замечательный роман Гумилевского «Игра в любовь», появляются превосходные рассказы и повести Сергея Заяицкого. Очень интересная проза Андрея Соболя.
Ну, в любом случае это тексты людей, которые пишут (подобно Глебу Алексееву, который был превосходным прозаиком, Николай Никандров, тоже замечательный писатель) — они начинают рассказывать вот об этой Москве, одержимой половыми проблемами, или о провинции, да?. Об этих комсомолках, которые с такой поразительной простотой отдаются, а потом мучительно страдают, потому что без черемухи это все происходит, происходит секс без какого-либо антуража.
И вот хроника этой России, России, которая уперлась в тупик и поворачивает назад — хронику этой литературы издать было бы неплохо. Это множество рассказов, рассеянных по «Огоньку», по «Красной нови», по «Новому миру», не очень хороших. Да и многие тогда еще могли, кстати, в тех же Никитинских субботниках, как Заяицкий, издаться самостоятельно, как Никандров пытался издаваться, как Булгаков пытался. Очень много было литературы о том, как начинается торможение красного проекта, как люди возвращаются в семью, как они болезненно озабочены в это время сексом и бытом — двумя вещами. Да, кстати, мог бы туда войти и сценарий Шкловского «Третья Мещанская», из которой Роом сделал, на мой взгляд, единственный выдающийся фильм (не путать, конечно, с Роммом — Абрам Роом). Вот это, мне кажется, было бы очень интересно.
Если бы кто-то сегодня из издателей — бросаю клич — издал такой сборник, я б его собрал очень быстро, потому что и в «Красной нови» масса таких текстов. Туда можно было бы включить что-то из Зощенко, но Зощенко не совсем про это все-таки. А вот взять тексты типа Романова, Малашкина, Алексеева — я думаю, что штук пятнадцать таких имен можно было бы набрать. Кстати, Иван Катаев, который далеко не второго ряда писатель, но уж во всяком случае, мне кажется, не менее одаренный, чем Валентин (они даже не родственники). Вот второй ряд русской литературы, который пишет об увязании этого проекта в быте. Грубо говоря, это месть человеческого, понимаете, реакция сверхчеловеческого на человеческий проект [возможно, реакция человеческого на сверхчеловеческий проект].