Но вот астанговский Гамлет, судя по записям монологов сохранившимся, он был чем-то вроде. Я очень жалею, что этот спектакль не видел, потому что мне такой Гамлет близок, интересен. Ну а самойловского я уж увидеть не мог, к сожалению.
Вот два поразительно совпавших вопроса, это лишний раз доказывает, ребята, что великие умы сходятся.
Андрей спрашивает:
«Почему цензура допустила в «Семнадцати мгновениях» сцену разговора Штирлица с генералом? Ведь все размышления героя Гриценко вечно актуальны и поэтому опасны».
И тут же совершенно неожиданно Саша:
«Я скажу тебе, что бывает хуже войны. Хуже войны — перманентное существование в бессмысленной войне. Обо всем этом говорит Гриценко в разговоре со Штирлицем. А ведь Гриценко — наш, из Ясиноватой».
Да, действительно, он земляк ваш. Понимаете, то, что вы оба вспомнили эту сцену — это наводит на мысль, что сейчас это актуально как никогда. Потому что этот генерал, Гриценко его сыграл, помните: «Тогда у вас нет салями». — «У меня есть салями». — «Значит, мы с вами едим из одного корыта». Ну, все это помните наизусть. Вот когда он говорил о бессмысленной войне, а потом: «Да, мы надерем им задницу», — в финале, когда они прощаются — вот это осознание бессмысленности, вы правы, оно пришло сейчас к очень многим. Надежда на него есть.
И то, что сейчас «Семнадцать мгновений весны» в очередной раз вспоминается, потому что там-то есть вот это ощущение: хорошо, война закончится — что после войны? Потому что с моральной правотой у победителя тоже сложно, понимаете. Понятно же, что столкнулся один тоталитаризм с другим, просто один тоталитаризм лучше. «Потому что все твои заветы нарушает Гитлер чаще нас». Ну вот война закончится — что после войны? Какими мы будем после войны? Вот эта мысль сегодня всех волнует очень серьезно. Об этом бы нам надо поговорить в следующий раз более глубоко.
«Арканарцы Стругацких напоминают героев берджеского «Апельсина». Как вы думаете, успеют ли арканарцы, подобно Алексу, повзрослеть, прежде чем уничтожат себя?»
Ну, я понимаю, о чем вопрос. Дело не в арканарцах. Успеют ли сегодняшние россияне повзрослеть, прежде чем уничтожат себя? Алекс не повзрослел, вот это очень важно. Вы Берджеса интерпретируете, я бы сказал, слишком гуманистическим образом. Алекс подвергся оперативному вмешательству в свою психику, а оперативное вмешательство не может изменить человека. И поэтому когда в финале Алекс возвращается к прежнему, и роман заканчивается словами «И всякий прочий кал» — здесь, по-моему, о каком-то взрослении говорить нельзя. Он переродился, а потом с облегчением плюхнулся в себя прежнего. Так что не решаются подобные проблемы ни операцией, ни силовым воздействием, ни показом ужасов. Невозможно человека сделать другим. Это все будет иллюзия. Сломленный Алекс — это был не Алекс, к сожалению.
Что касается арканарцев, успеют ли они повзрослеть? На этот вопрос отвечает Герман. Там, понимаете, ведь что Румата? Румата всех убил: «Я сейчас всех здесь убью, а тебя, студент, первого», — но реплику эту по-моему, придумал сам же Ярмольник на съемке, если я ничего не путаю. «Между прочим, я учился в университете, я получил образование!» — «Я сейчас всех здесь убью, а тебя, студент, первого». Блестящий кусок. Чем велик фильм Германа? Он отвечает на вопрос, на который не ответили Стругацкие: а что мог сделать Румата для Арканара? Но в фильме для Арканара появляется надежда. Если Румата умрет на их глазах, если Румата станет Христом для этого мира, тогда есть надежда. Что можно сделать для этих людей? Создать кружок и умереть на их глазах, принести себя в жертву. Убивать — не поможет, поможет дать им вот это чудо, чудо жертвы.
В результате Румата в конце предстает перед нами вождем маленькой не скажу секты — маленького, если угодно, христианского кружка, из которого может для Арканара что-то начаться. Хотя там же гениальный финал, помните, он уезжает, наигрывая «Караван» на саксофоне, идет девочка с папой через снежное поле и говорит: «Тебе нравится такая музыка?» — он что-то мычит неопределенно. Она говорит: «А у меня от нее живот болит». Это такой финал, это были точно мнения, раздавшиеся после картины. У всех после нее живот болел.