А фильм-то великий, я думаю, что это самое великое, что было в российском кинематографе за последние годы. И я помню, когда я посмотрел еще первый, черновой монтаж этой картины, такое облегчение я испытал, ребята, такое чувство вскрытого нарыва, и я просто, помню, даже слишком ликовал. Это как-то несколько даже испугало Любу Аркус.
«Верите ли вы в мужскую эволюцию Бенджамина Баттона?»
Андрей, я вообще считаю, что это самая точная метафора. Потому что человек рождается стариком, а умирает молодым. В том смысле, что как бы вам это так сформулировать, ребенок сталкивается с самыми серьезными, самыми взрослыми вызовами, самыми масштабными. Первое предательство, первая любовь, первая смерть, первый страх. Я помню экзистенциальный ужас в детстве моем по ночам, он был невероятно страшен, это ощущение, что ты — это ты, и сейчас это ты, и что ты отвечаешь за каждый свой шаг, за каждый свой выбор. Это было очень сложное ощущение, но я его помню. Это у Куприна очень хорошо описано в «Поединке», помните, в разговоре Ромашова с Шурочкой. Так что мне кажется, что ребенок рождается более взрослым, а потом приспосабливается, что-то теряет, что-то в нем отмирает. Поэтому я считаю детей самой интересной и самой актуальной, наверное, публикой.
Вот правильно вы совершенно пишете:
«Да, Астангов крутейший. «Иду на грозу» — последний его фильм».
Да, насколько я помню, последний. Спасибо, я очень с вами солидарен, Астангов действительно крутейший.
«Прочитал у Пришвина: «Спасаясь от черта, Гоголь присягнул внешней церкви и утратил свой талант». Что за черт мучил Гоголя?»
Видите ли, я не берусь соглашаться с этой мыслью Пришвина. Мне представляется, что Гоголь, он не от черта спасался. На самом деле у Гоголя была своя мессианская идея. Он был Гоголем, гением, он полагал, что он выдумывает Россию заново, и русскую православную церковь он тоже пытался выдумать. Но русская церковь отнеслась к этому резко негативно. Отец Матвей Лоскутов, насколько я помню, он же все время на Гоголя давил, и после «Выбранных мест из переписки с друзьями» самая резкая критика раздавалась в адрес… Нет, не Лоскутов, сейчас не вспомню. В общем, отец Матвей. Самая резкая критика раздавалась в адрес Гоголя из православной церкви. Гоголь очень болезненно переживал это непонимание. Да, Матвей Лоскутов, точно. Он надеялся очень, Гоголь, что он укажет миру какой-то новый свет, во всяком случае, России. А ни от какого черта он в церкви не спасался.
Понятно, какой черт его мучил, понятно, какую страшную пустоту увидел он в России. Помните, там есть же пронзительный кусок в «Мертвых душах»: «Эти чудные очи ты уставила в меня. Что так чудно ты в меня смотришь?» Он увидел вот эту засасывающую пустоту и попытался ее заполнить своей нравственной проповедью, но что-то там не получилось. Видимо, она оказалась не по России.
«Размышления о Божественной Литургии» — замечательный текст, но православные мыслители того времени, и славянофилы особенно, Гоголя не поняли, Гоголя отвергли. Помните, Аксаков ему пишет: «Вы мне советуете читать Фому Аквинского? Я читал Фому Аквинского, когда вы были ребенком!» Учиться у Гоголя Россия была совершенно не готова. А между тем у Гоголя были в этой книге весьма здравые мысли.
«Увеличивает ли ценность стиха его плотность?» — вопрос от Максима.
Ну, плотность в каком смысле? Сочетание разнообразных лексических и стилистических пластов — да. То есть это должно быть лексически плотно, как у Пастернака, понимаете, когда много разных слоев — лексика профессиональная, жаргонная, диалектизмы. Вот у Пастернака, посмотрите, невероятное богатство лексическое. Да, наверное, в этом смысле создается ощущение некоторой плотности.
«Какова роль бога сейчас в России, не церковного, а настоящего? Чувствуете ли лично вы, что он на вас смотрит, интересуется и помогает? »
Паша, ну про это, знаете, у меня интересный был диалог с Леонидом Мацихом, замечательным богословом. Я много довольно с ним разговаривал, и вот я боялся подойти прямо к этому вопросу, и очень осторожно, экивоками все спрашивал: «Чувствуете ли вы диалог, ощущаете ли вы присутствие бога?» Наконец он пресек эти все попытки: «Если вы имеете в виду присутствие старика, то даже не сомневайтесь».
Да, я чувствую присутствие бога в своей жизни, как это ни самонадеянно. Но это не самонадеянность, но я ощущаю себя в диалоге каком-то, и это не мой внутренний диалог. Потому что очень многие вещи в нем приходят независимо от меня, мне не принадлежат. Я чувствую подсказки. Потом, это же Льюис, кажется, говорил (Юра Плевако, поправьте меня — может быть, и не Льюис): «Пока я молюсь, совпадения продолжаются. Перестаю молиться — они исчезают». Ну, я не могу сказать, что я молюсь, я пытаюсь думать, и это мой способ молиться. Это не медитация, а это такой мой способ, если угодно, приближаться к диалогу.