Да нет! Что вы? Они тоже слушают, им тоже приятно. Но ведь слушать — одно, а действовать — другое. Они до какого-то момента не действуют. А когда наступит этот момент — мы не знаем. Вот это самое печальное и самое интересное: в России никогда не знаешь, когда переполнится чаша.
«Ваша способность говорить легко и складно — это врожденный талант или этому можно научиться?»
Яна, вам кажется, что это легко. Когда профессионал что-то делает, всегда кажется, что это легко — легко преподает, легко пишет. На самом деле все это трудно. Просто этот труд вам не виден. Я же не просто говорю, я еще и думаю иногда. Вот перед тем, как прийти на эфир, я довольно долго думаю, знакомлюсь с вопросами. Слава богу, они выкладываются за несколько часов до. Ну и вообще я все время чего-то пишу и в этом процессе тоже все время что-то соображаю. Поэтому то, что вам кажется легким — за этим стоит некий труд. Как любил говорить Некрасов… Ему говорили: «Вы пишете так просто!» А он отвечал: «Будет просто, как сделаешь раз со сто». Вот со ста раз все очень легко.
«Вы упоминаете британскую плеяду, — ну, писателей XIX–XX веков, — но почему-то умалчиваете о Джозефе Конраде. Он не очень нравится вам? Или он не британский?»
Он очень британский, конечно. Джозеф Конрад… Ну, дело не в том, что он поляк, освоивший английский уже в довольно зрелом возрасте. Понимаете, он в ряду неоромантиков — рядом со Стивенсоном, например — выглядит довольно чужеродно все же. И он писатель другого ряда. Например, такие его рассказы, как «Шторм», они все-таки показывают соотношение реальности и штампа. И «Сердце тьмы» тоже. Он скорее разоблачитель романтического штампа. И он в этой плеяде «учеников Диккенса» действительно несколько сбоку. Джозеф Конрад — это скорее, понимаете, явление XX века. При том, что лучшие его вещи пережиты, придуманы и написаны в девятнадцатом, но он скорее писатель века двадцатого. Пожалуй, с Джеком Лондоном я бы его сравнил, из американцев. Вот такое это явление. Он больше популярен в Америке и больше он американский, чем английский. Вот так странно получилось.
Тут подробный разбор про Дмитрия Муратова и про его дискуссию с Роскомнадзором. Не могу ничего добавить к тому, что уже сказал, хотя восхищаюсь всем, что делает Муратов.
«Посоветуйте, что можно почитать похожего на «Дикие животные сказки» Петрушевской».
Вторые «Дикие животные сказки» Петрушевской. Она изобрела этот жанр, и в нем ей нет равных. Вообще все сказки Петрушевской я вам горячо рекомендую.
Ну а к лекции мы вернемся через три минуты.
РЕКЛАМА
Ну, чего? Теперь, значит, поговорим про Моэма и Золя. Но все-таки на пару вопросов еще я вынужден ответить. Они продолжают приходить, а вы продолжаете слушать. Ребята, меня это умиляет до слез! И много этих вопросов! Вообще больше трехсот писем за два последних дня, и больше тридцати за последние десять минут. Какое счастье, отцы!
«Вы работали во «Времечке» с Поплавской. Ваше мнение о ней».
Я очень люблю Яну Поплавскую. Меня ее теоретические воззрения, конечно, убивают. И то, что написал про нее Шестаков, мне очень смешно. Ей тоже. Но как коллега она идеальна. И мы сейчас с ней встретились недавно в «Русском пионере», расцеловались от души. И так мы вспомнили нашу работу с покойным уже, Царствие ему небесное, Игорем Васильковым! Мы так любили эту программу, нам так было вместе весело, мы так друг друга подкалывали. Мы пользу приносили. Слушайте, мы помогали сойтись людям, находили меценатов, спонсоров, благотворителей и собирали деньги на детей, помогали старухам чинить какие-то стояки, сортиры, электрику. Это было счастье.
И мне мучительно жаль, что этой программы больше нет и что я с Янкой больше не работаю ни на «Сити», ни на «Времечке». Наш привет большой Анатолию Малкину, одному из создателей этой программы. Я знаю, что Дибров сейчас лелеет подобный проект. Он мне в интервью об этом намекнул… на это намекнул, но просил пока не распространяться. Но Янку я очень люблю. Янка, если ты меня сейчас слышишь, то помни, что годы работы с тобой я вспоминаю как счастье!
«Ортега-и-Гассет писал о дегуманизации искусства XX века, возводя метафору в статус основного инструмента борьбы с человеческим в поэзии. Какие тенденции определяют поэзию XXI века?»
Пафос прямого высказывания. И отказ от метафоры, конечно, в том числе. И социальность очень ярко выраженная. Интертекстуальность — в меньшей степени. Но это, конечно, понимаете, возвращение к прямоте, возвращение к самостоятельному значимому слову, такой новый акмеизм, но только акмеизм социальный. По крайней мере, это та тенденция, которую я вижу.