Ну а теперь мы должны…
«Есть ли у вас инсайд, о чем будет новый роман Пелевина в сентябре? »
О каком новом романе Пелевина речь? Я ничего об этом не слышал. И пока о нем, по-моему, никто ничего не говорил. Я не думаю, что он каждый год будет выпускать по роману. Хотя, может быть, у него есть такое обязательство.
«Какие книги вы чаще всего перечитываете?»
Дневники и мемуары. В последнее время — дневники Давида Самойлова. Начал для книги, но увлекся и перечитываю постоянно. С большим интересом перечитываю антропологические и социологические работы Сергея Ушакина, одного из очень важных для меня людей. Сейчас вот мне подарили неожиданно в редакции Шубиной (я туда зашел) книгу Шкловского, вышедшую только что, «Избранное». Очень хорошая! Там и воспоминания о нем, там и его тексты. С большим интересом перечитываю. Плотность мысли замечательная! И вообще когда человек пишет афоризмами, он всегда предупреждает, как Ницше в начале «Веселой науки», или как Витгенштейн в начале «Логико-философского трактата»: «Понять эти мысли может только тот, кто мыслил в этом направлении». Вот дословно. Марксон об этом же предупреждает в начале «Любовницы Витгенштейна».
Мне кажется, Шкловского может понять… Там концентрация мысли такая! Понять, почувствовать Шкловского может только его современник или человек, думавший в этом направлении. Я никогда в этом направлении не думал. Мне многое было непонятно. Но в последнее время его птичий язык становится мне понятнее. Может быть, потому, что я много почитал в последнее время формалистов — Тынянова, Брика (а Брик писал блестяще), и многое мне стало в Шкловском понятнее.
Ну а теперь — о Золя.
Просили поговорить про «Землю». Понимаете, конечно, там некоторые образы восходят… Вот эта крестьяночка, Франсуаза, по-моему (не помню сейчас), — к Мьетте из «Карьеры Ругонов». Да и вообще герои «Земли» во многом уже нам знакомы. Во всяком случае, Маккары все восходят, конечно, и к героям «Жерминаля». Это все мы знаем.
Но вот какая важная вещь. «Земля» — это ведь, собственно говоря, роман без героев. Там действует стихия, стихия сельской жизни. И вот первая же сцена в романе… А вы знаете, что после «Земли» от Золя отвернулись даже те, кто после «Накипи» относился к нему спокойно, потому что «Накипь», наверное, самый натуралистический роман в цикле, самый грязный. Но вот после «Земли» его объявили вообще падшим, просто циником запредельным.
Там в первой же сцене девочка четырнадцатилетняя (уже вполне, кстати, развивавшаяся) помогает спариться своей корове, у которой течка, и быку. А бык — он маленький и не достает, и он все время лезет на эту корову. И тогда она за член его берет рукой и этот член в корову вставляет. Поразительно сильно, надо вам сказать, написанная сцена, которая для нас, школьников советских, была каким-то просто, понимаете, прорывом — бо́льшим, чем Бунин. И там еще потом они удаляются вместе, она с этой коровой и идущий сеять молодой герой. И им вслед кричит крестьянка: «Ну, девка-то дорогу знает, так что вы разберетесь». Это упоительно совершенно! И при том, понимаете, это не грязно. Это грубо, конечно, но это роман о стихии земли, о стихии почвы.
Конечно, вот очень много писали, особенно марксистские критики, о том, повторяя известную формулу Маркса, что это роман об идиотизме сельской жизни. Это не совсем так. Понимаете, идиотизм сельской жизни — это скорее у Мопассана. Вот у него рассказ «Старик», где помирает старик. Напекли пышек на похороны, на поминки, а он все никак не помирает. Уже и пышки все съели — и тут только он помер. И жена говорит: «Ну что же, мне опять пышки печь?» А муж говорит: «Ну, не каждый же день у тебя отец умирает». Или «Сабо», рассказ замечательный совершенно. Или вот эта история… Забыл, как называется. Любимый бабелевский рассказ, где: «Разве же я знала, что с этого бывают дети?» Или где кляча вот эта идет, и там соблазняет ее возница: «Побалуемся?» И она наконец ему говорит: «Побалуемся». Или: «Он меня своротил и разворотил». У него же страшное количество этих деревенских рассказов, у Мопассана. Или «Туан». Или «Зверь дяди Бельома». Там действительно идиотизм сельской жизни, тут и говорить не о чем.
А вот у Золя этого нет. У Золя какое-то такое сложное чувство, которое было у Салтыкова-Щедрина, у глуповцев. Не зря, может быть, Щедрин так ненавидел Золя, так бешено ругал «Нана» — потому что он увидел в нем какого-то своего, ну, не антипода, а скорее свое зеркальное отражение, свою копию. Это синтез сложный чувства ужаса и умиления, и восторга перед масштабом вот этого…