04 августа 2017 года
(Алексей Константинович Толстой)
Добрый вечер, дорогие друзья! Приходится нам сегодня выходить в записи, потому что физически я нахожусь в Одессе, хотя духовно, конечно, с вами. Я рад, что у нас сегодня опять три часа для разговора. Я постарался как-то максимально актуализировать эту запись, чтобы уже с форумными вопросами успеть ознакомиться. Но начну, тем не менее, с того, что пришло в письмах, потому что на этот раз чрезвычайно интересные и спорные вопросы, которые, как мне кажется, следовало бы осветить.
Что касается лекции, то меня удивила такая синхронность — семь предложений (не так много, но одновременно), просят рассказать об Алексее Константиновиче Толстом. Отчасти это понятно — потому что я довольно часто на него ссылался в последних программах. И нельзя о нем не думать сейчас. Потому что если мы вглядимся в набор наших наиболее расхожих цитат, мы обязательно увидим там и «Потока-богатыря», и «Историю Государства Российского от Гостомысла до Тимашева», и «Князя Серебряного», из которого в значительной степени и интонационно, и фабульно сделан сорокинский «День опричника». То есть Алексей Константинович Толстой — так называемый второй Толстой — входит в нашу кровь и плоть с детства.
Он очень влиятельный и важный писатель, и, наверное, самая обаятельная личность после Пушкина в русской литературе. Мизантроп Лермонтов. Жестковатый, страстный, суховатый Тютчев. Задумчивый, надломленный Баратынский. Вот сколько ни перебирай русских поэтов, при всем их очаровании все-таки личности столь привлекательной, как Алексей Константинович, во второй половине XIX века мы не видим. И вот эта удивительная его способность быть «двух станов не бойцом» (по собственной формулировке), она, мне кажется, делает его сейчас особенно близким для всякого пишущего и просто думающего человека. Так что поговорим о нем.
Я благодарен за это пожелание. Это один из моих самых любимых авторов. Его четырехтомник был настольной моей книгой. Не говоря уже, кстати, о том, что в жанре страшного стихотворения… Жанр, который я люблю. И антологию, которую мы с Юлией Ульяновой составили, очень мне приятно видеть ее почти распроданной. Там едва ли не лучшие образцы — это готические стихи Алексея Константиновича, «Волки» в частности или «Стрекозы». Ну, в общем, поговорим о нем.
Начинаю отвечать на вопросы. Кстати, довольно приятно, что много вопросов о пребывании в Одессе. Люди, стало быть, за этим следят. У меня здесь было два вечера и будет еще один. Все они бесплатные, чтобы не давать никому повода говорить, будто я поехал сюда за длинной гривной. Да, я завишу и от таких мнений. И кроме того, мне приятно, знаете, выступать в Одессе бесплатно. Есть в этом какая-то… ну, какая-то теплота, какая-то доверительность. Здесь же, кстати, сейчас и Михаил Ефремов, который привез спектакль «Чапаев и пустота». И конечно, мы не избегнем встречи.
Мне кажется, что Одесса изменилась в том смысле, что она перестала быть только бабелевской. Мне кажется, что бабелевская вот эта волна стилизационная схлынула. Люди поняли, что бесконечно эксплуатировать десяток коротких рассказов невозможно, а нужно создавать какую-то новую мифологию. Пока сейчас, как вы понимаете, и в тени трагедии 2 мая, и в тени скандала с Саакашвили Одессе сейчас не до того, чтобы заниматься новым имиджем. Но рано или поздно этот вопрос перед ней встанет, потому что Одесса всегда была вольным городом, особым городом, космополитом, городом-государством в Украине. Какой будет эта новая ее мифология — пока я сказать не могу.
По крайней мере, отрадно то, что постепенно Одесса становится городом новым, преодолевая надоевшие штампы, начиная с ресторанных меню с обязательными «бычками от мадам Стороженко» и кончая книгами с одесскими анекдотами. Мне кажется, идет довольно напряженная выработка нового имиджа. Каким он окажется, я пока судить не могу. И уж подавно не могу участвовать в его формировании. Я всегда подчеркиваю здесь свое сугубо гостевое положение.
Но я очень благодарен Одессе за доброжелательность и за ту публику чудесную, которая продолжает любить и чувствовать русскую поэзию. Все-таки когда здесь читаешь — в Зеленом ли театре, как у меня уже было несколько раз, или во дворике Литературного музея, как было сейчас, или в новом, довольно-таки славном месте, которое называется «Терминал 42», — я чувствую эхо этой аудитории, которая ловит каждый намек, которая понимает, в каких местах смеяться, а в каких не следует. То есть можно сказать, что значительная часть настоящей аудитории русского стиха по-прежнему живет здесь.