Другое дело, что ради ощущения вот этой эмоции — «мы одни, слабые, против сильных, против превосходящего противника» — на это люди идут очень часто. Надо сказать, к сожалению, что и украинская пропаганда в огромной степени тоже выстроена на этом противостоянии России. Но хочется спросить очень часто украинцев: а ради какой субъектности все это делается? Да, мы понимаем, что Майдан — это попытка жить без страха, это попытка революции духа, которая удалась. Действительно, на Майдане все это было замечательно. Но хочется спросить о том, а ради какой субъектности сейчас все эти жертвы и все эти дикие напряжения? Потому что количество глупостей, которые здесь делаются, тоже зашкаливает.
И конечно, я не могу не видеть того, как та же самая соблазнительная эмоция — «мы одни против огромного противника» — захлестывает здесь очень многих вполне симпатичных людей. Хочется спросить: а собственно говоря, что у вас есть, кроме противника? В чем заключается принципиальная новизна вашей жизни? Наверное, она есть в той атмосфере свободы, которая все-таки здесь ощутима. Но помимо этого, здесь же ощутима все-таки и атмосфера чудовищных перехлестов. Ну, что это такое? Здесь «Яндексом» не воспользуешься. С какой бы это стати, интересно? Так что…
Мы довольно далеко ушли от фильма «Дикая любовь». Не знаю насчет любви, но дикости осталось по-прежнему очень много. И вот от этих соблазнительных эмоций хотелось убежать. Кстати говоря, ведь и в оппозиции тоже очень легко чувствовать себя Давидом против Голиафа: против тебя огромный государственный механизм, а ты вот на крошечном островке с горсткой единомышленников. Это та же самая эмоция, которую испытывают сегодня русские патриоты при виде Америки. Это Пастернак называет «покупать себе правоту неправотою времени», вообще покупать правоту чужой неправотой. Надо думать об этой пресловутой субъектности, а не только декларировать ее. В современном мире ее, как мне кажется, осталось очень мало. И трудно сказать, у кого она осталась.
«Родители не следили, учителя не проверяли — и в результате весь пласт детской литературы прошел мимо меня. Ну, я в курсе большинства сюжетов, но хотелось бы обратиться непосредственно к источникам исключительных романов, без которых жизнь не та. Я уже не школьница и не студентка, но чувствую вину за старые упущения. Что это может быть? "Монтесума", "Роб Рой", "Прерия"? Назовите романы XVII–XIX веков».
Ну, видите, вот наша с вами общая проблема, Света, заключается в том (Светлана задала вопрос), что я тоже детской литературы почти не читал, ну, вот той литературы. И я совершенно прошел мимо Вальтера Скотта, совершенно мимо Купера. Я очень поздно прочел Майн Рида, то есть «Всадника без головы» — и то по набоковской рекомендации. Ну, «Всадник без головы» — это такая триллерная вещь, довольно дикая и страшная местами. И фильм был замечательный. И интересно было. А что касается Купера, то, знаете, при всем уважении к нему я никогда не мог себя заставить его читать. Видимо, вовремя не прочел. А потом уже это как-то меня и не тронуло.
Другое дело — Буссенар и вообще вот эта вся литература путешествий и такого бешеного освоения только что открытых территорий. Конечно, «Похитители бриллиантов» были для меня важной книжкой. Ну и естественно, я интересовался «Тарзаном», потому что мать рассказывала мне о культовом трофейном фильме. И когда появилась возможность почитать Берроуза, я, конечно, прочитал это с жадностью. Но, знаете, мне это… Хотя я понимал, что это хорошая литература, но как-то меня это никогда особо не захватывало.
Большим шоком для меня был «Уленшпигель» (я много об этом говорил). «Уленшпигеля», по-моему, детям надо читать обязательно. С наслаждением прочитал я «Дон Кихота». И мне никогда эта книга не казалась ни скучной, ни сложной, ни барочной. Очень много читал Гофмана. Ну, вообще ребенку, мне кажется, надо читать страшное. Почему? Потому что страшная литература редко бывает плохой. Как правило, она хорошая, потому что, чтобы напугать читателя, нужен большой талант. И она отсекает, отсеивает авторов малоодаренных.
По этой же причине я вовремя прочел лет в пятнадцать недавно тогда переизданного в «Литпамятниках» «Мельмота Скитальца» и, конечно, Уайльда. Понимаете, вот все-таки «Портрет Дориана Грея», в одиннадцать лет прочитанный по-английски, — это очень простая и очень легкая книга, но при этом страшно сложная по своим корням, по ассоциациям. Я, конечно, как и все дети, пропускал одиннадцатую главу, которую сам Уайльд называл «эссе об украшении жилищ». Но понятное дело, что в целом «Портрет Дориана Грея» — эта книга детям совершенно необходима.