Это книга, писанная, кстати, уже в десятые годы (даже не в двадцатые) XX века, она же задним числом после Первой мировой войны ищет признаки катастрофы в уютном быте семидесятых готов. Больше скажу: там с такой любовью смакуются ритуалы, традиции, костюмы, принципы! Вот этикетная эпоха, действительно эпоха невинности, по сравнению с тем ужасом, который настал. Это очень ностальгическая книга. И важно, что она написана уже в эпоху джаза. И все время мне при чтении ее вспоминалось:
Еще раздастся рев ужасный,
Еще мы кровь увидим красной,
Еще насмотримся ужо.
Из Льва Лосева. Вот еще насмотримся ужо. Это грустное очень произведение.
Ну и конечно, когда читаешь про Эдит Уортон и читаешь ее собственные тексты, всегда надо помнить, что Эдит Уортон во время войны была первой женщиной фронтовым корреспондентом, что она на своем автомобиле объезжала поля сражений, что она вместе с дочерью, насколько я помню, бесстрашно фактически участвовала в Первой мировой войне в качестве репортера. То есть это не светская хроникерша, понимаете, а это женщина, которая много повидала и многого хлебнула. И это вызывает, что ли, какое-то дополнительное уважение к ее прозе.
«Почему Ленин в вашей книге выглядит комическим персонажем? — Ну, имеется в виду, видимо, роман «Правда». — Хотя в жизни он далеко не герой плутовского романа. Какие еще вы можете посоветовать тексты о нем?»
Тут, кстати, еще благодарят меня за то, что я посоветовал данилкинскую книгу «Пантократор солнечных пылинок». Да, она мне нравится, действительно. Скорее нравится именно потому, что в ней я вижу, в отличие от Анны Наринской, не попытку сделать Ленина живеньким, вечно живеньким Ильичом, а вполне уважительное отношение к его азарту, к его политической воле, к его упорству и так далее. Нашему времени остро не хватает этих витаминов.
А теперь — что касается вот этой магической трансформации Ленина в героя плутовского романа. Понимаете, Россия обрабатывает очень часто, своей народной мифологией обрабатывает героя до его превращения, его трансформации в этот христологический и при этом бесконечно обаятельный тип. Вот Пелевин в своем романе исследовал те превращения, которым подвергся Чапаев: сначала в фурмановском фильме, а потом в анекдотах. Соответственно, с Лениным случилась примерно такая же история. Да, реальный Ленин не имел ничего общего с трикстером, он совсем не трикстер. Но в народном сознании, в народной мифологии он отточился вот до этого героя, принял его форму.
В чем это прежде всего выражается? Ну, во-первых, он стал веселым, таким действительно плутоватым героем анекдотов. И анекдотов о нем сложили множество. Он стал гораздо более человечным, чем был в жизни. И действительно его наделили гуманизмом, которым он в наименьшей степени обладал, потому что люди для него были героями статистических таблиц, люди были для него абстракцией.
Кроме этого, ну, невозможна женщина рядом. Понятное дело, что Крупскую никогда не рассматривали как жену, а история с Арманд вообще вышла из народного сознания совершенно. Ленин для народа кто угодно, но не герой-любовник. Обязательно есть при нем герой-предатель, Иудушка-Троцкий. И сам Ленин замечательным чутьем назвал его Иудушкой, обозначив этот тип. Есть много глуповатых друзей — в диапазоне от Кржижановского до Дзержинского, который тоже, как и все соратники, недопонимает, не узнает, не учитывает и так далее. Смерть и воскрешение — обязательно. Да, Ильич вечно живой. Доктрина. И хотя у Ленина не было никакой теории, а была, так сказать, «извилистая кривая ленинской прямой», как говорит об этом Бабель, его тем не менее сделали чем-то вроде бродячего учителя, бродячего проповедника со всеми его странствиями.
Ленина обточили под этот архетип, потому что, видимо, в таком народном герое, в такой христологической версии такого плута-чудотворца народное сознание всегда очень нуждается. Вот для Сталина такой миф не был написан. Сталин — герой гораздо более простого, грубого мифа. И анекдотов о нем, обратите внимание, меньше. Анекдотов о Ленине множество, и они очень доброжелательные.